Получив уверения Иванова и Трифонова в том, что он продолжает являться главнокомандующим, Автономов выехал в Новороссийск. Он хотел обсудить с Саблиным дальнейшие действия флота как на Батайском и Таманском направлениях, так и на Абхазском. Но сделал он это совершенно зря.

Ситуация с флотом перекрутилась из сложной в практически неразрешимую. Советская дипломатия проиграла свой бой за флот. Немцы теперь требовали не только того, чтобы суда стояли на приколе, не участвуя в войне. Они требовали возвращения флота в Севастополь во временное пользование Германии. Впоследствии, когда кончится война, его обещали вернуть. В противном случае немцы обещали возобновление крупных боевых действий на всех фронтах.

Ленин, как известно, втягиваться в такую войну не хотел. Советская Россия, по его твердому убеждению, её бы не выдержала, разбившись насмерть.

В своих «Тезисах о современном политическом положении», написанных 12–13 мая, он в очередной раз разъяснял свою «оборонительную» позицию: «Наша военная подготовка ещё не закончена, и поэтому общим лозунгом остается по-прежнему: лавировать, отступать, выжидать, продолжая эту подготовку изо всех сил… Пока остались хотя бы некоторые шансы на сохранение мира или на заключение ценой новых аннексий или новых потерь, мира с Финляндией, Украиной и Турцией, мы никоим образом не должны делать ни одного шага, который мог бы помочь крайним элементам военной партии империалистических держав».

Но и выступать в роли покорного барана в вопросе флота он тоже не желал. И к «лавировать, отступать, выжидать…» нужно было добавить такое же откровенное слово: «обманывать».

Ленин понимал прекрасно, что окажись флот в Севастополе, Россия не увидит его никогда. Он станет немецким и «жовто-блакитным». Поэтому, исчерпав все возможности по его спасению, он пошёл, скажем так, на непопулярную меру.

14 мая 1918 года в Новороссийске получили две телеграммы: открытую и шифрованную. Первая говорила о том, что флот нужно срочно вернуть в Севастополь, вторая, посланная следом, предписывала первую не исполнять и флот потопить, дабы он не достался врагу.

Автономов и Гуменный, которого он подхватил в Екатеринодаре, прибыли в Новороссийск в тот момент, когда о телеграммах было известно всем: и Саблину, и офицерам, и матросам.

«Повидавшись несколько раз с адмиралом Саблиным, его штабом и матросами на других военных судах, – вспоминал Гуменный, – мы вынесли впечатление не в пользу революции. Часть матросов и командного состава уже была сагитирована за выполнение решения центра. Власти, другая же часть, преимущественно украинцы, была настроена по-иному: спасать флот, бить немца, освобождать Украину и считать изменником того, кто посмеет говорить за уничтожение флота путем ли потопления или ухода в Севастополь. Были такие суда, которые выставили на борту пулемёты и никого не допускали к себе с мыслью уничтожения флота…»

Сам Саблин, как утверждал в своих мемуарах морской офицер Гутан, стал погружаться в состояние упадка и чуть ли не галлюцинаций. Словом, в Новороссийске царил хаос и договариваться с кем-либо и о чём-либо было бесполезно.

Ранним утром 15 мая Автономов и Гуменный добираются до Невинномысской.

Там дела обстояли много лучше. Страсти между Нагловым, Казанцевым и казаками улеглись, и казаки прибывали в отряд в полном обмундировании сотнями, за ними тянулись и иногородние.

Автономов немедленно включился в работу: ещё раз выступил на митингах в станице и ряде хуторов, связался с Терским Совнаркомом и договорился о направлении в станицу артиллерийского дивизиона, снарядов и аэроплана.

К 17–18 мая корпус был набран и насчитывал около 5 тыс. бойцов. Автономов отдаёт приказ о подготовке к его передислокации под Батайск.

На следующий день напоминает о себе затаившийся Штаб чрезвычайной обороны.

Сначала они телеграфно требуют снять с должности начальника штаба армии Мацилевского. Автономову тот не дорог. Назначал его Кубано-Черноморский ЦИК, так что главком и не думает сопротивляться. Напротив, ему такой кадровый ход даже на руку: уволив Мацилевского, товарищи из ЧШО не высказали никаких пожеланий о замене. И Автономов ставит на должность начштаба своего давнего соратника, а теперь уже и зятя – донского казака Балабина.

Однако не успокаивается на этом Чрезвычайный штаб. Из Екатеринодара прибывает присланная штабом команда.

– По приказу Чрезвычайного штаба обороны, – заявляет команда, – мы у вас аэроплан забираем и перевозим в Екатеринодар!

Автономов воспринимает такое заявление как хамство. Команду он арестовывает, аэроплан направляет на батайский фронт.

Спустя некоторое время к нему подбегает Наглов. Он уже – не командир отряда. Он назначен командовать одной из дивизий нового корпуса. В руках у Наглова пакет.

– Пришло секретное письмо из Екатеринодара, товарищ главком! – докладывает комдив. – Приказано стоять на месте и в Батайск не уходить.

Терпеливо, но твердо, со ссылкой на «местное законодательство», Автономов объясняет ему, что, согласно постановлению Кубано-Черноморского ЦИК, вопросы передвижения войск и боевых действий – есть компетенция главкома, поэтому слушаться нужно меня. Главком – это я. Ни ЦИК, ни Чрезвычайный штаб обороны подобных приказов издавать не имеют права.

Наглов соглашается. Автономов уезжает на Тихорецкую.

Предчувствия при этом у него самые нехорошие: Иванов и компания, видимо, затеяли очередные игрища. Но насколько далеко эти игрища зашли? Вскоре станет понятно: зашли они далековато.

Утром 19 мая ЧШОшники явились в Кубано-Черноморский ЦИК. И «протащили» вопрос о снятии Автономова. Там было кому это предложение поддержать: Островская, председатель Черноморского исполкома Рубин и прочие новороссийские товарищи. Не успев влиться в состав ЦИК, они восприняли с большим энтузиазмом предложение Иванова о смещении главкома. Ну как же! Ведь этот самый Автономов слишком уж независимо вёл себя в Новороссийске, имел какие-то доверительные беседы с Саблиным, да и командующему вооруженными силами Черноморья Бушко-Жуку он тоже не нравится! Аэроплан нам не отдает! Команду, которую мы за ним прислали, арестовывает! Вызвать его сюда и отстранить!

Ближе к обеду на столе у главкома новая телеграмма – срочно прибыть в Екатеринодар «для выяснения весьма важных военных вопросов».

Следом за телеграммой в вагон Автономова заявляются гонцы от Иванова. Это Равикович и некто Турецкий, появившийся здесь в начале мая, вместе с товарищами, что эвакуировались в Новороссийск из Крыма и Одессы.

Визитёры сразу же повели себя задиристо. Точнее задирался поначалу товарищ Турецкий, которого Автономов видел впервые, а Равикович дипломатично помалкивал.

«– Почему у вас на Батайском фронте стоят такие части, – пересказывает вопрос Турецкого Гуменный, – а в тылу – такие?»

Ответ Автономова звучит издевательски:

– Кто вы?

Турецкий обижен.

– Я представитель власти!

– Тогда предъявите мандат…

Представитель власти озадаченно хлопает себя по карманам, но мандата в них не почему-то не обнаруживается.

– Коль вы – представитель власти, в чем я пока не уверен, – продолжает своё глумление Автономов, – ответьте мне: почему до сих пор не налажено питание во всех частях? Почему нет обмундирования? Где боеприпасы? Ведь всё это – ваша задача…

«Мне, как политкомиссару, – замечает Гуменный, – пришлось несколько раз вмешаться в их спор, обвинить их обоих в несерьёзности, (призвать. – С. П.) отбросить личные споры и перейти к делу, но ура-казака и еврея трудно было примирить при решении военно-политического вопроса».

Павел Степанович пытается проявить чудеса деликатности. Тщетно. Обе стороны глухи к его нравоучениям. Автономов даёт понять, что он всё сказал, и уходит в своё купе.

– Ну вот, зачем вы так? – спрашивает политкомиссар у визитеров.

К величайшему изумлению Павла Степановича, Турецкий отвечает, что в Екатеринодаре фактически решено: Автономов – не главком. И они приехали сюда для того, чтобы психологически подготовить его к снятию с должности.

Финал их визита Гуменный описывает так:

«…я ответил, что так не подготовляют. Турецкий просил меня оказать ему содействие выехать в Екатеринодар, чтобы попасть на вечернее заседание. Я обещал помочь, но, когда обратился к Автономову, последний ответил: „Мы же едем в Екатеринодар, возьмём и их. А дать им отдельный паровоз, чтобы они наврали в отсутствии меня, пусть бегут пешком бегом быстрее паровоза…“»

В итоге Турецкий и Равикович умчали на первом попавшемся им «товарняке».

* * *

Чрезвычайный штаб обороны заседал в живописном месте – на веранде дворца наказного атамана. Щебет птиц и лёгкий ветерок, шелест листьев, граненые стаканы с чаем на зелёном сукне стола, искрятся в лучах заходящего солнца серебряные подстаканники. Вести бы умиротворенные чеховские беседы в такой обстановке, а не устраивать гневные разбирательства.

Автономов, как только вошёл на веранду, сразу подметил, что из членов ЧШО здесь только трое: Ивницкий, Иванов и Кудрявцев. Остальные же таковыми не являлись: озадаченно чесал нос Равикович, с мрачным видом сидел некто товарищ Казбек (такой же чужак, как Равикович с Турецким), отводил взгляд в сторону снятый с должности Мацилевский, позевывал кандидат в члены ЧШО Коробкин, присутствуют какие-то неизвестные Автономову типы-субчики.

Воровато озираясь, на веранде возник Турецкий и доложил собравшимся о том, как он и Равикович съездили в Тихорецкую. После он поспешил удалиться, и вместе с ним вышел Иванов. Остальные же переместились в зал заседаний, где Коробкин плюхнулся на мягкий кожаный диван и уснул.

Ивницкий открывает заседание и без особенных прелюдий зачитывает решение ЧШО об отставке Автономова.

По словам Гуменного, каких-либо внятных оснований для такого снятия приведено не было. О каких-то провалах на фронте не говорилось. Было бы разумным, наверно, сослаться на выводы Трифонова, которыми он поделился с Ивановым уже из Царицына. Но и этого сделано не было. Штаб просто в очередной раз подчеркнул свою значимость: как захотим, так и сделаем.

Ивницкий ставит вопрос о смещении Автономова на голосование. Все голосуют «за», кроме Кудрявцева – тот, сочувственно взирая на Александра Исидоровича, воздерживается. Будят Коробкина.

– Вы за снятие главкома, товарищ Коробкин? Или, может, против?

Тот сонно моргает и тянет руку вверх: «за»!

Засыпает снова.

– Может, сделаете меня кооптированным членом Чрезвычайного штаба от армии? – мрачно спрашивает Автономов.

Кто-то отвечает: что ж, мы не против. Кто-то молчит.

Главком тоже умолкает. Он многое передумал в своем бронепоезде по пути из Тихорецкой в Екатеринодар. В очередной раз он убедился: насколько противны ему и Иванов с Балисом, и явившийся из прошлого подлец Равикович, и ещё какие-то чудаки – кто из Новороссийска, кто из Одессы. Его контрразведка навела о них справки.

Выяснилось, что часть чудаков – не большевики, не эсеры, а члены БУНДа[34]. Кого же ты пригрела под своим крылом, Советская власть?

Автономов, видимо, боялся разочароваться в ней. И желая остаться верным бойцом её, для себя решил, что лучше иметь дело не с этими мутными гражданами, а с Терским Совнаркомом, где относились к нему открыто и хорошо. Он готов был уступить Чрезвычайному штабу. Он готов был вести дела с Буачидзе, командуя хоть полком, хоть ротой. А с этими… Ну что ж. Насильно мил не будешь.

Однако мирной отставки не получилось. Члены Чрезвычайного штаба обороны почувствовали своё преимущество. Главнокомандующий, в чьем подчинении тысячи вооруженный людей, донской казак – взял просто так и согласился! Слабак!

Поначалу какие-то провокационные шуточки принялся отпускать чужак-Казбек, затем к нему подключился Равикович. Ни с того ни с сего он тявкнул, что в случае неподчинения к Автономову применят силу. Зачем нужно было это говорить, когда главком согласился уже не быть главкомом?

Сняв очки и протерев стёкла, Александр Исидорович как бы невзначай обронил, что если речь идёт о силе, то таких, как Равикович и Казбек, «в два дня не будет в Екатеринодаре».

Интриганы снова насторожились.

…Несколько раз на заседание заглядывали представители ЦИК. Они предлагали обсудить все вопросы на совместном заседании. Но руководство ЧШО отмахивалось от них, как от назойливых мух. Мы – серьёзный орган! Не с улицы! Разберемся сами!

Ошарашенно наблюдал за происходящим Гуменный. Он знал Автономова. И тактичность его знал, и способность обижаться и злиться, и то, что он отходчив. Но какое из этих качеств будет явлено сейчас? Когда ему противостоят такие нетактичные субъекты?

Гуменного наполняло негодование. Комиссар понимал, что главная задача его – не допустить столкновения казака-главкома с Советской властью. И в то же время он не мог смириться с той ложью и несправедливостью, исходящей со стороны оппонентов его друга. Помимо этого, он видел какую-то «несерьёзность» с их стороны. Кто будет назначен на место главкома?

– Из Москвы кого-то пришлют, – лениво отвечали оппоненты, – вроде как бывшего царского генерала Снесарева.

– Кто будет командовать до его прибытия?

– Не знаем… Решим…

В этот момент зашёл вестовой и доложил о том, что пришла телеграмма с «ростовско-батайского» направления: со стороны немцев начались провокации.

Телеграмму ЧШО обсуждать отказался.

Главкома поддерживает Гуменный. Он повторяет вопрос: что будет делать ЧШО, если в течение ночи «нервозность» противника будет усиливаться?

И снова полушутливые реплики в ответ.

Приносят новую телеграмму.

– Штаб армии, – зачитывает её Павел Степанович, – просит Автономова срочно прибыть на фронт и взять ситуацию в свои руки.

И тут чувство смирения окончательно покидает главкома. Автономов ещё раз внимательно всматривается в лица присутствующих и понимает, что идти на поводу у них, мириться с их решением – не что иное, как преступная бездеятельность с его стороны.

– Вы сообщили на фронт о моем смещении?

– Нет.

– Ещё раз спрашиваю: кто будет командовать фронтом?

– Это уже не ваше дело. Решим.

Они или идиоты, или предатели – к такому выводу приходит Автономов и произносит этот вывод вслух.

Оппоненты не находят ничего умнее, как предложить расстаться до утра, а потом продолжить.

«Подозрительное предложение, – думает Автономов, – эти деятели прощаются, но сами остаются на своих местах. Очевидно, им нужна пауза, чтобы обсудить что-то ещё. И – не обстановку на фронте, они в этом деле – бакланы, понятно. Такая таинственность нужна для обсуждения чего-то секретного, не для лишних ушей. Например, моего ареста…»

Главком поднимается и молча выходит вон. За ним следует и Гуменный.

«Я был нетактичен и выбросил фразу: „В старом бардаке больше ясности, чем в вашем решении… “», – так он прокомментирует их уход в воспоминаниях.

Обо всём, что произошло, они решили проинформировать ЦИК. Комитет имел обыкновение заседать вечерами и ночами, но в этот раз никого на месте не было. Тогда они вернулись в свой вагон, поужинали, и Автономов сказал:

– Едем в Тихорецкую.