И здесь снова даёт о себе знать один из главных для того времени вопрос: а как же Брестский мир?
Ленин настаивает на необходимости соблюдения его условий и предаёт этому архиважное значение, а главком Автономов и Терский Совнарком агитируют казаков и военспецов собираться в армию и сражаться с немцами. Да и Кубанский ЦОИК не отстаёт: чуть ли не в каждой прокламации твердит об опасности вторжения немецких банд и необходимости борьбы с ними. Не сепаратизм ли это?
Автономов, как донской казак, на чью землю вторглись кайзеровские войска, наверняка восторга от результатов договора не испытывал. При этом ни на съезде Кубанских Советов в Екатеринодаре в апреле 1918 года, ни позднее, на заседаниях ЦОИК, он не клеймил позором этот мир и не требовал отмены договора. Автономов понимал логику Ленина, заявлявшего о необходимости «похабного мира» для передышки. Но как же быть, когда эта передышка не выдержала и месяца, спрашивал себя он после. И как юрист отвечал себе: захват Батайска, Таганрога, Ростова – нарушение условий мира. А если условия мира врагом нарушены, значит, мы имеем право на ответные военные действия.
Ну, а что же партийные работники? Как они относились к Брест-Литовскому соглашению?
Удивительно, но позиция многих «политически-грамотных» товарищей мало чем отличалась от позиции Автономова, который официально ни к одной политической партии не принадлежал.
И Терек, и Кубань были отрезаны от центра России. Мало кто из представителей власти высшей приезжал сюда. Единственным связующим звеном с Центром был чрезвычайный комиссар Юга – Г. К. Орджоникидзе, с которым поддерживалась связь лишь по прямому проводу. Но даже он, как кажется, не верил в прочность этого мира, тем паче, что сам был свидетелем и решительного наступления немцев на Ростов и панического бегства его защитников.
Представители Советской власти на Северном Кавказе не были склонны тогда мыслить в масштабе всей страны, уповать на революцию в Германии или на изменения в соотношении сил на политической карте Европы. Они исходили из своих реалий, и то, что произошло под Ростовом и Таганрогом, убеждало их: Брестский мир – мера временная, вот-вот он лопнет, и воевать с немцами придётся. Да и не только с немцами: турки уже хозяйничали в Грузии, Армении и приближались к Северному Кавказу.
На Третьем съезде народов Терека, что проходил в мае в Грозном, снова заговорили о нём. Правые ехидно издевались над ленинской внешней политикой, высказываясь в духе: к чему привело ваше миролюбие? к развалу страны? Левые же упорно защищали его историческое значение, и доказывали, что в момент заключения он был необходим, что армия наша была расшатана, народ устал от Первой мировой. Ну, а провалился мир по причине агрессии немцев и предательства буржуазных элит отдельных областей.
К примеру, правый эсер Мамулов утверждал, что Брест-Литовский договор ослабил всю страну, сдал немцам Украину, а туркам – Закавказье.
Ему отвечал представитель левого блока социалистических сил (большевиков, меньшевиков и левых эсеров) осетин Саханджери Мамсуров:
«– Продала Украину не Советская власть, а буржуазная, которая вела яростную войну с Советской властью, и когда украинцы восстали, то проклятая рада бежала в Берлин…»
При этом правые склонны были посыпать голову пеплом, не предлагая конкретных мер по защите отечества, а левые призывали к активному созданию рабочих, горских и казачьих отрядов, и поддерживали действия власти по привлечению в революционную армию царских офицеров. Именно эта риторика нашла поддержку среди всех блоков и фракций.
«Шерипов (чечено-ингушская фракция) – Знайте, товарищи и граждане, мы вместе со всеми пойдем защищать свободу… Пойдем потому, что империализм Турции и Германии заинтересован не в нашем освобождении, а в захвате природных богатств и нефтяных недр нашего края…
Бутаев (осетинский социалистический блок) – Иностранное нашествие, что грозит нам, направлено против революции и против физического существования. Для сохранения революции мы должны объединить силы всех народностей края и направить их на борьбу за свободу.
Калмыков (кабардино-балкарская фракция) – Знайте, что революцию даром никому не отдадим! С оружием в руках стойко будем защищать родину и свободу…
Баранов (фракция с.-д. интернационалистов) – В час смертельной опасности, угрожающей нашей свободе, все истинные революционеры должны объединиться. Сильные одним этим желанием, мы должны отстоять независимость Терского края и сохранить нашу свобод…»
А конкретики из Центра всё не было, зато с лихвой её заменяли слухи о том, что вот-вот прибудет из Москвы вооруженная подмога, и приведет её не кто иной, как царский генерал Брусилов.
«– Говорят, Брусилов стал во главе революционных войск!» – восклицал на одном из заседаний Мамсуров.
(Гуменный, кстати, вспоминал, что во время пребывания их в станице Невинномысской, они с Автономовым получили телеграмму, которую тут же зачитали бойцам стоявшего там революционного отряда: «Продержитесь не больше трёх дней, генерал Брусилов с сорокатысячной армией подходит к Таганрогу»!)
Кто рождал эти слухи, так и осталось неясным. По воспоминаниям самого генерала, он долгое время оставался объектом самых невероятных сплетен. То он вступил в партию большевиков, то он принимает вместе с Троцким на Красной площади парад Красной Армии, то ведёт двухсоттысячное войско на Украину бить Белую гвардию и Антанту:
«…– Да ведь писали, что вы уехали с Троцким на Украину…
– Я Троцкого не видел ни разу за всё это время, и из Мансуровского переулка (в Москве. – С. П.) не выезжал никуда.
– Но вас видели в вагоне у него!
– Тот, кто видел, вероятно, страдает галлюцинациями…»
При всем желании (особенно в мае 1918 года) бывший глава Генштаба царской армии Брусилов ни водить в бой войска, ни разъезжать по фронтам с Троцким не мог, т. к. случайно раненный во время боев с юнкерами в Москве отлеживался в Кремлевской больнице. И на службу к красным он пошёл только в 1920-м, после долгих размышлений.
Между тем на Тереке, с ним ли, без него (с ним конечно же лучше), готовы были воевать за свою землю и свободу. И воевать хорошо, под командой профессионалов. Поэтому обработка бывшего царского офицерства и генералитета продолжалась.
После митинга в Ессентуках состоялась встреча Автономова и Буачидзе с генералами Рузским и Радко-Дмитриевым.
Убеждение шло по проверенной, казалось бы, схеме: Родина в опасности, немец уже взял Ростов. Генерал Краснов, ставший новым атаманом Дона, проявляет себя пламенным германофилом, на Таманском полуострове поднялось восстание, и немцы помогают восставшим оружием. Так с кем же вы, господа генералы?
Но эффекта от патриотических речей на этот раз не получилось.
Рузский, ссылаясь на старость и пошатнувшееся здоровье, от сотрудничества отказался наотрез.
Радко-Дмитриев задумчиво развел руками: «Не знаю, господа. Нужно подумать».
– Дисциплина воинства вашего оставляет желать лучшего, – осторожно заметил он. – А нет дисциплины – нет единства и стойкости. Чего вдруг, сдружатся немцы, Краснов, «добровольцы» и погонят вас… кем же тогда командовать?
Автономов не стал спорить по поводу дисциплины. Новая армия только создаётся, не всё так просто, поэтому к вам и обратились, зная о патриотизме вашем. Он перевел разговор в стратегическую плоскость.
– Что посоветуете делать, – спросил главком, – если вдруг действительно начнется масштабное наступление: Алексеев и Деникин, немцы, Краснов?
В случае самой катастрофической ситуации, дали понять господа генералы, вам необходимо будет организовать грамотное отступление.
– Каким же должно быть оно, это отступление? – уточнил Автономов.
Радко-Дмитриев уверенно ответил, что армию лучше уводить в сторону Астрахани или Царицына. Там она может слиться с основными красноармейскими силами. Если же она отступит вглубь Северного Кавказа, полагал он, то помощи ей будет получить неоткуда, и она погибнет.
Такой ответ не очень понравился Буачидзе и не вызвал какой-то определенной реакции Автономова. Ведь то, что говорил им сейчас генерал, являлось подтверждением позиции главковерха Вацетиса, которую слышал Гуменный во время пребывания делегации Кубанского ЦОИК в Москве (март 1918-го): если будет худо, уходите на Царицын, так вы спасёте армию. Но и у Буачидзе были свои резоны: убери отсюда революционные войска, Советской власти не станет, и Северный Кавказ превратится в гнездо контрреволюции, в германско-турецкую вотчину и т. д.
Гуменный замечает, что несколько дней подряд его старый товарищ обдумывал слова генерала. На различных участках пути, будь то окрестности Владикавказа и Новороссийска, Автономов, поглядывая на местные красоты, не раз добавлял: «А здесь удобно будет при случае отсидеться».
И всё же главком и председатель Терского Совнаркома ориентировались тогда на крепкую оборону, а не на отступление. Последнее по большому случаю не рассматривалось вовсе, иначе зачем «огород городить» с привлечением военспецов и созданием новых вооруженных отрядов?
Поэтому «вцепились» они в старика-генерала основательно. Тем паче что на упомянутом митинге он тоже выступал и говорил много добрых слов и о революции, и о народе, и о армии-защитнице Терского края.
Как утверждал Автономов[33], Радко-Дмитриеву предлагали, ни много ни мало, должность командующего сухопутными войсками Северного Кавказа в борьбе против немцев. Генерал попросил ему дать пару дней на размышление. По реакции товарищам показалось: ещё чуть-чуть, совсем немного – «созреет».
После разговора с генералами Буачидзе отправился во Владикавказ. Туда же на следующий день он попросил приехать и Автономова, чтобы провести совместное с Терским Совнаркомом совещание. Как видим, с представителями власти Терской республики у Александра Исидоровича по-прежнему дела шли куда как конструктивнее, чем с их кубанскими коллегами.
Автономов сообщил Буачидзе о просьбе Радко-Дмитриева. Просьба эта была передана главкому через Шкуро и заключалась в следующем.
Чекисты в очередной раз арестовали последнего наказного атамана Кубанского казачьего войска Бабыча. Его вообще часто арестовывают, этого старика, потом отпускают, и вот – опять. Он, Михаил Павлович Бабыч, ещё весной 1917-го покинул свой пост, уехал из Екатеринодара и поселился под Кисловодском. Пусть же выпустят его и наконец отстанут! Он безобидный дед, ему за семьдесят, и никакой контрреволюцией он не занимается.
По свидетельству Гуменного, в случае удовлетворения такой просьбы Радко-Дмитриев бы железобетонно согласился на сотрудничество. Готовность эта подтверждалась и заметкой в «Народной власти» (№ 34 от 16.05.1918).
«У нас уже сообщалось, – было написано в ней, – что представители штаба Сев. Кавказских революционных войск вели переговоры с популярным ген. Радко-Дмитриевым относительно его вступления в штаб для борьбы с гайдамаками и немцами. Переговоры привели к тому, что Радко-Дмитриев изъявил полную готовность принять участие в этой борьбе.
Генерал заявил, что как руководитель он едва ли может быть полезен, но весь свой опыт он предоставляет штабу.
Далее Радко-Дмитриев сказал:
– Я родился рабом и был в таковом положении до 17 лет, поэтому мне революционная борьба понятна больше, чем кому-либо… нет также никакого сомнения в том, что после мировой войны вся Европа придёт в состояние революционных брожений. Оборона России сейчас имеет особо важное значение…» и так далее.
Но использовать этот шанс Автономову и Буачидзе помешала их революционная деликатность. Они решили посоветоваться с кубанскими коллегами, ведь экс-атаман был представителем старого мира Кубани, и без учета их мнения простить бывшего царского сатрапа никак не возможно.
Коллеги выступили решительно против: Бабыч ещё во времена Первой Русской революции преследовал нас, поэтому должен ответить по полной.
Радко-Дмитриеву отказали, и он, согласившись было снова послужить Родине, изменил своё решение. Вот так, из-за глупой принципиальности кубанских властей, Красная Армия лишилась крупного военспеца.
Кубанцы вообще не давали «скучать» Автономову на Тереке. Выходить на связь с ними приходилось каждый день, и на очередном «сеансе связи» аппарат прямого провода чуть было не задымился от паники той стороны.
Представители ЧШО сообщали, что на Кубань, уходя от преследования немцев, прорвался эшелон с очередным отрядом из-под Ростова. Командует отрядом некто Беленкович. На нескольких станциях пытались остановить! Тщетно. Три поезда! 40 вагонов! Не остановились даже в Екатеринодаре! А ведь совсем недавно тов. Троцкий издал приказ о том, что любое отступающее со стороны Украины войско обязано разоружиться!
– Страшная банда мчится по железным дорогам в сторону Минеральных Вод! – неистовствовали в ЧШО. – Остановить! Разоружить! Беленковича под конвоем доставить в Екатеринодар!
Автономов связался со станицей Невинномысской, где стоял отряд под командованием Казанцева и Наглова, и отдал приказ задержать эшелон. Приказ был выполнен немедленно.
На станцию прибыла делегация Терского Совнаркома.
– Зачем вы едете на территорию Терской области? – спросили у Беленковича.
Беленкович, точно заведённый, принялся твердить: у вас в Чечне восстание! Мы едем его усмирять! На слова о том, что восстания в Чечне нет, и кто он вообще такой, чтобы устраивать здесь боевые действия, тот не реагировал.
Вскоре на Невиномысскую въехал бронепоезд «III Интернационал». Его мощь произвела на Беленковича впечатление, и гонору у «гостя» поубавилось. Ему предложили сдать оружие в распоряжение Терского Совнаркома.
– Будь по-вашему, – обреченно согласился тот.
Бойцам было велено снять все пушки и 50 пулемётов.
Конфликт, казалось бы, улажен. Но тут всё чуть не испортили Казанцев и Наглов. В ходе процедуры разоружения у них, как говорилось в одной из заметок «Народной власти», «разыгрались аппетиты». Пушки и пулемёты они пожелали оставить себе.
Ситуация вновь стала накаляться. «Наглово-казанцы» уже направили винтовки в сторону «беленковцев», те ответили тем же. Терских товарищей уже никто не слушал. Пришли в движение пушки и пулемёты «Интернационала».
Чёрт знает, до чего всё это могло дойти, если бы не появился Автономов.
Прикатив на станцию, он, как главком, призвал Казанцева и Наглова к порядку, приказал им передать оружие терским товарищам, а самим ждать новых эшелонов, которые продолжают мчаться со стороны Ростова и Украины.
– Там тоже оружия полно, – сказал он, – его и заберёте.
Насчёт вооруженных до зубов эшелонов Автономов слукавил. Сорокин и другие отряды уже перехватывали их, разоружали, разворачивали или оставляли себе. Это происходило на Тихорецкой, в Армавире и других местах. И шансы на то, что здесь, на границе Кубанской и Терской областей появятся какие-то беглые эшелоны, уменьшались с каждым днем. Беленковичу удалось проскочить «сорокинский заслон» чудом. Или обманом.
Ну, а слукавил Александр Исидорович по двум причинам: нужно было остановить конфликт, и он остановил его, наобещав «золотые горы», а ещё нужно было вооружать Терскую республику, которая в военном отношении была пока слабее Кубани и Черноморья.
Казанцев и Наглов обиженно подчинились.
Когда представители Терского Совнаркома уехали во Владикавказ, а арестованный Беленкович был отправлен в Екатеринодар, Автономов приступил к общению с народом. Его к тому часу собралось много. Это были станичники Невиномысской, а также казаки и крестьяне с окрестных хуторов. Ни Автономов, ни кто-либо другой их сюда не звал, но коль уж пришли, значит, нужно было держать речь.
Александр Исидорович устроил митинг «с колёс». Он поздравил собравшихся с прошедшим днем труда, а потом предложил всем вместе поприветствовать отряд товарищей Казанцева и Наглова, которые только что предупредили и Кубанскую и Терскую республики от вторжения дезертиров.
По отношению к Наглову и Казанцеву всё было сделано дипломатически верно. Нужно же было хоть как-то подбодрить отряд, который лишился оружейной добычи. Вот и похвалил. Назвал отряд героическим, объявил благодарность. Физиономии бойцов посветлели. А вот лица хуторян и станичников сделались мрачнее тучи.
– Вы их хвалите, дорогой товарищ главком, – произнёс какой-то дед, – а они…
Жалобы посыпалась со всех сторон: красноармейцы пьянствуют! красноармейцы грабят! красноармейцы незаконно арестовывают народ!
Автономов оказался между двух огней.
Бойцы видели в нём главкома. Станичники – не только главкома, но и казака. Для всех вроде свой. Но на чью сторону этот свой встанет?
Дав людям высказаться, Автономов поднял руку и снова взял слово.
– Если подтвердятся грубые нарушения, – пообещал он, – виновные понесут наказание. Но нужно помнить, товарищи казаки, что Советская власть – единственная справедливая власть на земле, а Красная Армия – единственная ваша защитница…
Он предложил, чтобы станичный актив собрал все жалобы и передал их Гуменному. Однако это не означало «перевода стрелок» и снятия с себя всякой ответственности. Павел Степанович сам был казаком станицы Невинномысской, его здесь уважали, и наделение Гуменного статусом станичного рефери вселяло надежду на восстановление справедливости.
Вскочив на коней, друзья объехали несколько хуторов, пообщались и с бойцами, и с казаками. Информация о бесчинствах подтвердилась. Дисциплина в отряде оставляла желать лучшего. Ещё хуже, чем с дисциплиной, обстояло дело с политическими воззрениями:
«Политически неграмотные красные командиры Наглов и Казанцев, – ужасается в своих записках Гуменный, – так верхоглядели по казачьему вопросу, что они, хорошо дравшихся с белыми казаков-бедняков, пришедших в красные отряды в полной форме с лошадьми и холодным оружием, отсылали обратно только потому, что они – казаки…»
Гуменного, как уроженца станицы Невинномысской, и первого её комиссара (в конце 1917-го) выходки командиров привели в ярость. Он был уверен: таких, как они, нужно арестовывать и расстреливать прилюдно. Но Автономов настоял на примиренческой позиции.
Именно здесь, в Невинномысской должна была, по его мнению, состояться кульминационная стадия формирования того самого ударного «кулака», о котором он говорил Саблину. И это можно было сделать более-менее быстро, учитывая уже имеющуюся военную силу и желание казаков влиться в неё.
Примирения «наглово-казанцевских» с казаками Автономов намеревался достичь путем усиления разъяснительной работы в отряде и освобождения из тюрьмы арестованных станичников. И конечно же было бы эффектнее, чтобы сбил замок с тюрьмы он сам, но, увы, эффектом пришлось пренебречь.
Его экстренно вызывали в Тихорецкую, где главные его войска, как сообщалось в телеграмме, «нервничали».
Как оказалось, кем-то был пущен гнусный слух: главком хапнул 30 миллионов рублей и скрылся у горцев.