А после был Кисловодск.

Случалось ли бывать вам в этом городе? В городе-курорте, так и тянет назвать его городом-парком, ведь парк – самое главное и самое красивое здесь.

Убегают его аллеи вдаль мимо Нарзанной галереи. Мимо фонтанов и цветочных клумб, точно сам город убегает от сути своей, скрывается в гуще кустов и деревьев. Аллеи превращаются из солнечных в тенистые, Зеркальный пруд и Стеклянная струя позади. Заползает в гору парк, меняя на ходу свою внешность, маскируется сказочным лесом.

Есть у парка одна особенность. Вообще-то не одна, их множество, конечно, но я расскажу об одной, связана она с парком Нижним, именно там – фонтаны, аллеи, клумбы и галерея.

Здесь происходят случайные, совершенно неожиданные встречи. Повстречать можно не старых друзей, но людей, с кем сталкивала вас жизнь чуть ли не с десяток лет назад. Вы не дружили с ними, и не можете вспомнить о них ни плохого, ни хорошего, возможно болтали раза два, а то и вовсе «задружились» в какой-нибудь социальной сети. За полчаса хождений, в июле 2023-го, я, например, встретил там троих. Одна была незнакомой мне в реальной жизни известной поэтессой из Донецка, а с двумя другими я сталкивался по службе, в командировке, проходившей ровно десять лет назад в далеком от этих мест Екатеринбурге.

Примерно такая же история произошла и с нашими героями. Веком раньше только. В мае 1918-го.

Автономов прогуливался по Кисловодскому парку, в компании Гуменного, Сироткина и Шнейдера. Друзья решали: с кого бы начать вербовку офицеров – сразу с генералов или с чинов попроще?

Внезапно Гуменный остановился.

– В чем дело, Павел?

Комиссар прищурился, поднял руку и указал на субъекта, что, озираясь по-волчьи, шёл им навстречу. Внешне субъект походил на мастерового: картуз, пиджак, рубаха, брюки, заправленные в пыльные сапоги.

– Ба! – воскликнул Павел Степанович. – Да я помню его по германской! Толковый офицер! Шкура! Господин полковник!

Гуменный не ошибся. Это был действительно Шкура, однофамилец упоминавшегося уже революционного матроса. Правда этот Шкура несколько стеснялся своей фамилии и предпочитал, чтобы его называли Шкуро. История вняла его предпочтению.

В Первую мировую он, Шкуро Андрей Григорьевич, кубанский казак и потомственный военный, полковник, снискал себе среди кубанцев некую популярность, и Гуменный знал об этом. Но он служил лишь в одном полку с полковником Шкуро, и не воевал под его непосредственным началом, поэтому владел информацией «по верхам».

Андрей Григорьевич же действовал тогда по известному рекламно-медийному правилу: главное – не событие, а информация о нём. И это, как выразились бы современные деятели рекламы и пиара, «работало».

В 1916-м Шкуро создал себе «фирменный» отряд. У отряда имелось чёрное знамя, на котором белой краской была изображена голова волка с раскрытой пастью, и волчий вой был их боевым кличем. Он являлся большим позёром, этот полковник. Выдвигая идею создания отряда, Шкуро красочно расписывал глубокие рейды в тыл противника, подрыв мостов, поджог складов. Всё это было, конечно, но куда больше было другого – пьянок, мародерства и грабежей. Шкуро не просто потворствовал этому, он сам участвовал в кутежах и прочих мерзостях, за что казаки и полюбили своего «демократичного» командира и стали распространять в полку слухи о его лихости и храбрости.

Во время Гражданской его «храбрость» и «лихость» раскусит другой участник этих событий – полковник Слащёв. Он охарактеризует его личность, как «переплетение вредных и полезных качеств». Отдавая должное качествам «полезным» – смекалке, убедительности и коммуникабельности, он опишет «вредные»: «как военный не стоил и ломаного гроша», «невероятно боялся пуль и снарядов», «решится и согласится на самую рискованную авантюру, а потом будет трусить и скулить» и т. д. К этому со временем добавится склонность к садизму, а десятилетия позже Шкуро и вовсе достигнет глубочайшего дна, уйдя в услужение нацистской Германии.

Но всё это будет позднее, и многого о подноготной его Гуменный не знал, как не знал и того, что последнее время вернувшийся из Персии Шкуро рыскал побитым шакалом по станицам и городам, пытаясь сколотить отряды из казаков для антисоветского восстания. Были лишь воспоминания об очень популярном среди казаков офицере. А если офицера уважают и любят сотни, то он сможет увлечь за собой и тысячи.

Поэтому-то и застыл на мгновение Павел Степанович на парковой аллее и стал тыкать пальцем в сторону старого знакомого. Вот он – наш первый военспец!

А несчастный Шкура, наверно, вспомнил всю свою жизнь и попрощался с нею. В написанных им «Записках белого партизана» он отмечает, что товарищи, на которых он наткнулся, были буквально обвешаны оружием, как бы объясняя читателю: почему он не дал им решительный бой.

К нему, отделившись от товарищей, подошёл «какой-то еврей» (видимо, речь идёт о Максе) и попросил пройти к остальным, для беседы с главкомом Автономовым.

Моментами от текста Шкуро так и веет откровенной трусостью. На приглашение главкома встретиться вечером в салон-вагоне он реагирует, как на «глумление». Как ему кажется, за приветливым обращением вот-вот последует расстрел. «Когда я вернулся домой и рассказал об этой встрече жене, – скулит Шкуро, – она пришла в отчаяние, уверенная, что теперь мне крышка».

Вечером он всё же посетил главкома. Причём не один, а ещё с двумя офицерами – Слащёвым и Датиевым.

И тут возникает одна интересная деталь, слегка подмывающая его дальнейшие «показания». Дает нам её один из тех самых двух офицеров – Яков Александрович Слащёв. Вынужденно забежим вперёд: Слащёв, другой офицер царской армии, дослужившийся в 1920-м до генерала у белых, уехал с Врангелем из России, затем вернулся в неё и стал… советским военспецом. В 20-е годы, находясь в Советской России, он напишет воспоминания, их издадут, и там будет много интересного…

Итак. В отличие от Шкуро, он, экс-командир лейб-гвардии Московского полка, петербуржец и потомственный дворянин, никакого отношения ни к Тереку, ни к Кубани, не имел. В январе 1918 года Слащёв, списанный по состоянию здоровья, прибыл в Новочеркасск, чтобы вступить в ряды Добровольческой армии.

«Запись в Добрармию, – утверждал Яков Александрович, – производилась в лазарете под видом больных… С места мне было приказано ехать в Минералводский район, где тоже был указан лазарет, и заняться подготовкой восстаний казаков и горцев Пятигорского и Баталпашинского отделов».

В Кавминводах он увидел офицеров, съехавшихся сюда в том числе из Москвы и Петрограда, чтобы переждать «смутные времена». Большинство из них обитали в лазаретах, а те, кто побогаче, – в гостиницах.

В Кисловодске Яков Александрович общался и знакомился со многими, но мало кто из них готов был немедленно включиться в борьбу. Чего уж говорить о казаках и горцах, эти в массе своей воевать «за единую и неделимую» не хотели, занимались дележом земли, либо попросту наблюдали за первыми шагами Советской власти, решая: удобна им такая власть или нет.

Большую часть времени этот «эмиссар» Добрармии проводил в горах. Там он всем представлялся Яшиным. А когда возвращался в лазарет, засыпал под фамилией Слащёв.

Сочувственно относились к нему лишь зажиточные жители этих мест. Да, соглашались они, при старой-то власти было лучше. Но при первых же словах о «святой идее отечества», подготовке восстания и присоединении к корниловцам взоры их тускнели. Горел взгляд только у одного казака, не местного, у Шкуры. Тот, прознав о существовании «эмиссара», сам нашёл его в горах и выразил желание помочь в организации антисоветского мятежа.

К началу мая у Слащёва начало что-то получаться. После художеств Нижевясова, после передела Советами дворянских поместий по принципу «всем поровну», а не нам, казакам, у некоторых станичников начала копиться ненависть к новым властям, и они потихоньку потянулись в горы, к Шкуро и Слащёву.

Эти успехи и окрыляли, и озадачивали. «Каждую минуту» теперь жил Яков Александрович в ожидании ареста. И когда к нему в лазарет заявились вооруженные посланцы от Автономова и «потребовали» (не «попросили», а «потребовали», пишет он) пройти с ними, никаких восторженных эмоций, понятно, он не испытал.

Вот она – эта самая деталь. Слащёв рассказывает, что за ним «пришли», и когда доставили его в салон-вагон главкома, Шкуро находился уже там. Тот же аккуратно выводит, что пришли за ним, а в вагон они уже зашли со Слащёвым. Такое впечатление, что встретили на улице случайно Якова Александровича и прихватили с собой.

И если исходить из «показаний» Слащёва о том, что его привели, то получается следующее.

Автономов попросил у Шкуро назвать ещё каких-нибудь офицеров, кто мог бы принять участие в вечерней беседе. Как бы отреагировал на подобное человек порядочный, чувствующий опасность расстрела и называющий происходящее «глумлением»?

«Они издеваются надо мною, – подумает он, – они хотят вытянуть по цепочке остальных моих друзей и устроить издевательство над нашей подпольной организацией, а потом поставить к стенке. Никого я им не назову. Ну, или укажу на тех, кто никакой борьбой заниматься не желает».

Но Шкуро называет Слащёва! И настолько велик его страх перед улыбчивым главкомом, что он не просто называет сообщника, а указывает место, где его можно найти. Ведь согласитесь, маловероятно, что автономовцы просто так, наобум, заявились в кишащий офицерами лазарет и вытащили из палаты главного «подельника».

Эта деталь – первая «ласточка» того, что далеко не всему в писаниях Шкуро следует верить.

Автономов в ироническом ключе высказывается о Советской власти, утверждает он. Автономов говорит, что нужно набрать в армию толковых офицеров, руководить ею должны генералы Радко-Дмитриев и Рузский, а сам он, уставший от политики, уйдет в офицеры младшие и будет верно служить им. Дальше Шкуро сокрушается, что после этой беседы Автономов и Гуменный потащили его в ресторан Курзала[31]. Место это достаточно людное, а вдруг кто увидит меня в обществе этих негодяев? – опасается бравый полковник. И дальше жалуется на то, что его сначала «пытались подпоить», а после снова увели в свой вагон.

Там Автономов выписывает Шкуро мандат на право формирования отрядов из казаков и якобы начинает делиться своими планами.

На днях, мол, еду в Екатеринодар, господин полковник, чуть ли не докладывает ему главком. Там, вместе со своим другом Сорокиным, арестую ЦИК. И пришлю вам бронированный вагон, набитый оружием, боеприпасами, и деньгами. Я, кстати, совсем недавно уже проворачивал подобное в Тихорецкой, подарив несколько эшелонов (!) с вооружением Добровольческой армии… Ну, а вы, взамен на все эти дары, гарантируйте мне и Гуменному «жизнь и прощение со стороны белых войск в случае удачного осуществления его планов».

…Мандат на право формирования партизанских отрядов из казаков у него имелся, факт. Мандат с подписью не только Автономова, но и председателя Терского Совнаркома Буачидзе. Последний одобрил выбор главкома и подтвердил полномочия Шкуро.

Остальные же «откровения» – или выдумка или намеренное сгущение красок.

К примеру, передача «добровольцам» составов с вооружением никак не могла пройти мимо внимания обеих сторон. Но никто об этом факте почему-то не вспоминает. Также нет никаких данных и о поставках оружия для самого Шкуро.

Истребование (выпрашивание) у кутилы-полковника гарантий безопасности для главнокомандующего – и вовсе похоже на анекдот. Кто такой Шкуро, чтобы гарантировать неприкосновенность? Ладно бы молить о пощаде какого-нибудь авторитетного генерала… Полковник же для главкома – явно «левый» адресат.

Видимо, понимая всю рыхлость подобных «сенсаций», Шкуро, как автор, «подстраховался». Он написал, что не поверил ни единому слову Автономова. Дескать, «разводил» меня главком всячески, уверяя чуть ли не в контрреволюционности своей, но я не поддался! Правду же говорил Автономов или придумывал – решайте сами. Осадочек-то останется…

Но не пишут ничего о «контрреволюционных» высказываниях главкома ни Гуменный, и Крутоголов – прямые свидетели тех событий. Молчит о «крамольности» речей его даже Слащов. Почему?

Да потому что не было её. А была ясная и талантливо сконструированная главкомом «обработка»:

«Автономов осведомился: действительно ли я комполка старой армии и академик Генштаба. После моего утвердительного ответа он заявил мне, что немцы стоят у границ Кавказа и что сейчас надо бросить всякие разногласия и защищать родину, с этим же он обратился к Шкуре. Возражений не могло быть. Автономов подошёл ко мне с точки зрения моей идеологии, под которой я был воспитан».

Быстро сообразив, что к чему, Слащёв советует Шкуро прекратить всякую активность в горах и подготовку к восстанию приостановить. Вместе с Автономовым «толковые офицеры» выезжают в Ессентуки, где происходит очередной митинг.

Слащёв описывает его так:

«…Туда же прибыл Буачидзе и Терский Совнарком. Речь Автономова сводилась на митинге к тому, что он говорил мне – он призывал казачество к борьбе с немцами и буквально заявил: „теперь не может быть ни белой, ни красной армии, а может быть только армия спасения родины“. Что это было – умышленное уклонение от большевизма, или он также был нетвёрд в классовой борьбе – я не знаю – но на лиц, вроде меня, ничего в то время не смысливших в борьбе классов и не видавших сочинений Ленина и Маркса – это произвело сильное впечатление…»

Так что, если и были какие-то «отклонения в генеральной линии» в поведении Автономова, то обусловлены они были не его контрреволюционностью, а необходимостью достижения определённых целей. Автономов не столько хитрил, сколько действовал с позиции элементарной логики. Армии нужны были военспецы, и, завлекая их, он давил на то, что им должно быть близко: патриотизм, необходимость спасения Родины от нашествия иноземных полчищ. Согласитесь, толковать этим господам о равенстве, братстве и процветании, которые несёт народам мира Советская власть, было бы крайне странно.

Вот какая логика действий была у Автономова. И представители Терского Совнаркома ничего антисоветского в ней не видели. Они сами участвовали на всех последующих совещаниях с кандидатами в крупные красные военспецы.

Одно было здесь плохо: ни Автономов, ни члены Совнаркома не сообразили тогда, что большинство из сидящих перед ними – враги. И выданные мандаты они вскоре используют во вред Советской власти.

Стоит ли упрекать этих людей в политической близорукости? «Автономов доверился махровому белогвардейцу Шкуро», – напишет в своей книге «Годы боевые» Хижняк. А какой-нибудь наш современник, считающий себя большим историком и психологом, скажет: «Да лох он какой-то, ваш Автономов и Буачидзе вместе с ним». Что ж, тогда в список «лохов» можно включить и Орджоникидзе, что «доверился» Нижевясову, и втройне лохами назвать всех тех, кто отпустил в 1917 году под честное слово задержанного в Гатчине генерала Краснова, который, уехав на Дон, продолжил свою борьбу, да с каким размахом!

…Ещё один любопытный момент из воспоминаний Слащёва:

«Кроме того, Автономов собирался войти в связь с Добрармией, ушедшей в калмыцкие степи, чтобы добиться не только её нейтралитета, но и её выступления против немцев в составе армии спасения Родины».

Слова Слащёва заставляют ещё раз задуматься о масштабе личности молодого главкома, при всей его «политической близорукости».

Ведь пойди всё по его плану, Россия имела бы шанс прекратить Гражданскую войну досрочно, без превращения Добровольческой армии в машину смерти, которая пролила потом реки крови на Юге России.

Но всё пошло по планам Истории, дамы капризной. И непредсказуемой.

В одной из глав «Очерков русской смуты» Деникин предавался размышлениям о возможном бело-красном союзе. По-автономовски, можно сказать, но с точностью до наоборот.

«Проклятая русская действительность! – сокрушался Антон Иванович. – Что, если бы вместо того, чтобы уничтожать друг друга, все эти отряды Сорокина, Жлобы, Думенко и других, войдя в состав единой Добровольческой армии, повернули на север, обрушились на германские войска генерала фон Кнерцера, вторгнувшиеся в глубь России и отдаленные тысячами вёрст от своих баз…»

При этом какие-либо воспоминания о переговорах с делегацией доктора Мееровича точно вымыты из памяти Деникина. Быть может, грызла совесть Антона Ивановича? Ведь что тогда получается? Большевики предлагали союз против немецких оккупантов, а мы из-за личных амбиций отказались? Напротив, стали дружить с Донским атаманом Красновым, с «другом» германского кайзера и оружие от него получать не стеснялись! Немцы для нас, патриотов России, представляли меньшую опасность, чем красные, что в большинстве своём, русские люди? Стыдно, Антон Иванович! Так чего уж вспоминать об этом, и так сердцу больно…

Или эти слова про «проклятую русскую действительность» – не следствие душевных терзаний? Может, и не было никаких предложений о прекращении войны с Советами? Так – грустные размышления большого патриота земли Русской.

Увы, ни советскими, ни антисоветскими источниками, миротворческая миссия доктора Мееровича не освещалась. Были переговоры или нет – дело тёмное.

Лишь в одной из прокламаций Чрезвычайного штаба обороны Кубано-Черноморского ЦИК, изданной в мае 1918-го, можно найти такие строки: «…предатели Филимоновы и Алексеевы, несмотря на объявленное им предложение прекратить борьбу с советской властью перед лицом грядущей германской опасности, продолжают ударять в спину нашим революционным войскам…»[32]

Отсюда вывод: если переговоры по какой-то причине и не состоялись, то предложения о мире «добровольцам» всё-таки передали.

И «горячие патриоты единой и неделимой России» его гордо проигнорировали. Друг германского кайзера, донской атаман Краснов, оказался Антону Ивановичу ближе, чем все эти «Сорокины, Жлобы и другие».