Вернувшись в Екатеринодар, Автономов посетил парочку заседаний созданного уже Чрезвычайного штаба обороны, угрюмо покачал головою и поспешил отбыть в Пятигорск.

Там, в этом славном лермонтовском городе, Автономов должен был сделать то, что советовал кубанским товарищам Ленин ещё в марте 1918 года.

– Езжайте на Минводы, – говорил тогда Гуменному и остальным членам делегации Ильич, – там осела значительная часть царского офицерства, решившая переждать смутные времена, среди них толковых военспецов и найдете.

Самыми толковыми из этого офицерства можно было назвать двух генералов: Радко Дмитриевича Радко-Дмитриева – болгарина, решившего в начале Первой мировой связать свою судьбу с Россией, и некогда главнокомандующего русскими армиями Северного фронта – Николая Владимировича Рузского.

Уломать таких «военных столпов» было непростой задачей…

И вот, ближе к Пасхе, две кубанские делегации разъехались в разные стороны: одна на север, другая на юг.

Первая, в составе доктора Мееровича, пленного корниловца и прочих деятелей «в духе корниловского стана», отправилась на станцию Ея, откуда, на подводах должна были достичь Сальских степей и вступить в переговоры с «добровольцами».

Вторая, не делегация даже, а бригада, взяла курс на Кавминводы. Командовал ею сам Автономов. Входили в неё, как сообщает Гуменный, собственной персоной Павел Степанович, Макс Шнейдер, адъютанты и представители команды бронепоезда: пулемётчики и артиллеристы. Перед отъездом дружная компания (за исключением пулемётчиков и артиллеристов, похоже) успела… справить свадьбу. Не Автономова, увы (или к счастью), а его сестры Марии и старого боевого товарища, донского казака Балабина. Всё прошло скромно и конспиративно.

«…отправились через станцию Кавказскую, – описывает дальнейшие события Гуменный. – В нашем салон-вагоне, кроме постоянных жильцов: Автономова, меня, Сироткин Ваня, Гриненко (оба адъютанты. – С. П.), М. Шнейдера и Фёдора (скорее всего, Крутоголов. – С. П.) была новая в форме сестры медицинской, взятая из эвакопункта ст. Екатеринодар у доктора Мееровича. Всю дорогу до ст. Минвод мы спали…»

Самому Автономову, кстати, жениться не довелось. О какой-либо даме сердца что-то конкретное нам неизвестно, и здесь остается только строить догадки.

Что же с «новой в форме сестры медицинской» делать будем? Завидовать будем. Или радоваться, веря, что женским вниманием наш герой обойдён не был. А новая пассажирка красоты была необычайной.

* * *

Имелась у Автономова и другая причина выезда в этот «лермонтовский» город.

В портфеле его лежала телеграмма от председателя Терского Совнаркома Буачидзе. В телеграмме говорилось о том, что тот самый Нижевясов, на которого возлагались такие громадные надежды видными представителями Советской власти, самовольно снялся с фронта, вернулся в Пятигорск и поднял самый настоящий мятеж.

Несколько слов об авторе телеграммы.

Самуил Григорьевич Буачидзе (партийный псевдоним Ной) был старше Автономова, и опытом революционной борьбы обладал колоссальным. Сын грузинского крестьянина, он вступил в РСДРП в 1902 году, будучи студентом сельскохозяйственного училища в Кутаисе[30] и вскоре возглавил партийную организацию одного из уездов.

1905 год. Грузию охватывают волнения. Экономическое положение что рабочих, что крестьян было удручающим. Попытки бороться за свои права на митингах и сходах нередко заканчивались расправами со стороны властей. Крестьяне, уезд за уездом, начинают бунтовать. Но то, что происходило в поселке Белогоры, расположенном неподалеку от железной дороги, совсем не напоминало хаотичный бунт.

Одним из организаторов белогорской борьбы стал Буачидзе. Работая народным учителем, он повёл агитацию умело. Личное знакомство с тяготами крестьянской жизни, знание истории, марксизма и педагогический талант стали гарантией крупного по местным меркам успеха.

Убедив крестьян в необходимости вооруженного выступления, он начал создавать боевые дружины. В них стали вступать не только белогорцы, но и крестьяне соседних сел. В Белогоры начинает поступать оружие, отнятое у жандармов и военных в других уездах.

Кульминационный момент: в декабре бойцы Буачидзе разоружают Тенгинский пехотный полк и казачьи сотни, захватывают Сурамский тоннель и несколько железнодорожных станций. Вся власть переходит в руки революционных комитетов. Провозглашается революционная республика. Тифлисские власти называют её в своих документах Квирильско-Белогорской.

И всё же грузинской администрации удается сбить эту волну. Крестьянам напоминают о царском октябрьском манифесте, что обещал полнейшую либерализацию, и у большевиков не получается переубедить крестьян в обратном. Активность в грузинских сёлах идёт на спад, крестьяне разбредаются по домам, и Квирильско-Белогорской республике больше нет смысла продолжать удерживать туннель и станции.

В январе 1906 года Ной получает приказ Имеретино-Мингрельского комитета РСДРП организовать схроны с оружием и уйти на нелегальное положение. Революционные комитеты ещё продолжают действовать, а сам он покидает Грузию.

Шпики пытаются упорно выследить Буачидзе. Его следы появляются то в осетинских селах, то во Владикавказе, то в Грозном, то в Москве. Задерживают его только в 1907-м и отправляют на вологодскую каторгу. Там он заболевает тифом и воспалением лёгких. Царизм проявляет жалость. Каторгу заменяют… якутской ссылкой. Из неё он бежит в 1911-м, и уже в следующем году, поскитавшись некоторое время на родине, он перебирается в Турцию по поддельным документам.

Отсидеться там тихо у Ноя не получилось. Буачидзе занялся если не прямо революционной, то правозащитной деятельностью, отстаивая права грузинских беженцев. Турецкая полиция объявляет охоту за ним.

В 1914-м ему пришлось бежать в Болгарию, переодевшись монахом. За Болгарией следовала Швейцария, там он занимался переправкой групп революционеров в Россию. И после прекрасной тихой страны, снова – здравствуй, шумная Родина! В апреле 1917-го он приезжает в Терскую область и включается в местную политическую борьбу, действуя то легально, то подпольно. Председателем Терского Совнаркома его избирают в феврале 1918 года.

Буачидзе был дружен с Орджоникидзе и Кировым. Он даже лично знал Ленина, и тот был довольно высокого мнения о нём! С учётом всего этого, а также педагогического прошлого Буачидзе (как ты там, папа, любимый народный учитель?), он не мог не вызвать интереса и уважения Автономова. К такому человеку можно прислушаться, решил Александр Исидорович. Ему можно даже подчиниться.

Теперь о Нижевясове. Тот был полной противоположностью Ною.

Бывший сапожник и унтер-офицер 113-го запасного полка 39-й пехотной дивизии, он имел определенные заслуги перед революцией. Возвращаясь с фронта Первой мировой и следуя по Северному Кавказу, полк высадился в Пятигорске, и на базе полка был создан революционный отряд, который Нижевясов и возглавил. Он помог большевикам установить Советскую власть в городе и сделался начальником Пятигорского военно-революционного штаба. Уже тогда Буачидзе обратил внимание на чрезмерную активность этого персонажа, но классифицировал он её как боевитость (чем это не хорошее качество для вояки?) и поспособствовал отправке отряда Нижевясова на Ростовский фронт.

И уже там, после того как очарованы были все и вся, лихость его продемонстрировала другую свою сторону. Накануне наступления немцев он ограбил несколько станиц и, оценив мощь наступающей немецкой армии, поспешил покинуть Батайск.

По воспоминаниям пятигорского чекиста А. Я. Неженцева, возвращение эшелона поначалу было воспринято пятигорцами радостно. Многие подумали, что бравые «терские орлы» прибыли с победой, и поэтому бросились на вокзал с цветами. Но недовольный Нижевясов, игнорируя приветствия, ринулся в Совет и потребовал, чтобы председатель – Григорий Григорьевич Анджиевский выдал его бойцам водки, колбасы, денег. После он ушёл. Но ненадолго.

Ошалевший от такой наглости председатель собрал экстренное заседание.

«Вдруг распахивается дверь, – описывал дальнейшее в своем очерке другой участник событий, Ф. Пащенко, – и появляется, покачиваясь, Нижевясов (он был пьян). Поняв, что речь идёт о нём, Нижевясов воскликнул:

– Так это вы меня обсуждаете?

Анджиевский спокойно ответил:

– Да, обсуждаем и призываем вас к порядку.

Нижевясов выхватил наган и объявил членов Совета арестованными. Он запер на ключ дверь и поставил у дверей двух часовых».

На следующее утро Анджиевскому удалось из плена бежать. Он пробрался в Ессентуки.

А бывший сапожник Нижевясов объявил себя единственной властью на Кавминводах. По мнению одного из руководителей Ессентукского Совета, Давида Исидоровича Рухадзе, на этот шаг его толкнуло и намерение терских властей провести реформу в армии и собственное окружение, состоящее из «подозрительных личностей», что нашептывали ему: «В новой армии тебе места не найдётся. Они тебя сметут!»

На несколько дней Пятигорск погрузился в хаос. Нижевясов отдал приказ об аресте представителей Совета. Нескольких удалось поймать и расстрелять у подножия знаменитой горы Машук. Именно в те дни в городе появилась фраза «пойдёшь под Машук», что стало означать отнюдь не прогулку по местам Печорина, а пулю в лоб и «умиротворение» у подножья горы.

Нижевясовцы носились по городу, грабили, убивали. Доставалось в те дни не только Советам.

Так, у одного из центральных нарзанных бюветов, встретились четверо друзей-пятигорцев. Они не успели не только наполнить кружечки целебным нарзаном, но и поприветствовать друг друга. Ни с того ни с сего на них налетела пьяная нижевясовская «кодла» и расстреляла из наганов. Этот случай надолго застрял в памяти горожан. История передавалась из уст в уста и резюмировалась мрачной шуткой: «Попили нарзанчику».

По терским станицам тоже прокатилась нижевясовщина. Под ширмой выполнения требования Советской власти о разоружении (оно подразумевало прежде всего изъятие из станиц пушек) «терские орлы» принялись отбирать у казаков револьверы и кинжалы. Разоружение переросло в грабеж денег и продуктов.

Так продолжалось несколько дней, и первыми, кто попытался дать отпор, стали власти Ессентуков. Получив от Нижевясова несколько грозных депеш с требованиями разоружить местную гаубичную батарею и арестовать комсостав, товарищи сымитировали обсуждение условий всего требуемого. А сами, при участии бежавшего Анджиевского, стали теребить республиканское начальство.

«Я немедленно после этого, – писал Рухадзе, – связался по прямому проводу с Владикавказом и хотел об этом передать лично Буачидзе, но он за неимением времени прислал к аппарату наркома по военным делам тов. Бутырина, которому я передал о случившемся. Последний, переговорив с тов. Буачидзе, дал следующие директивы: держаться до второго дня, не сдавать гаубичную батарею и мобилизовать все силы для защиты Ессентуков и сообщил, что тов. Буачидзе выезжает сегодня с отрядом и бронепоездом (только что собранный «III Интернационал». – С. П.) и послана телеграмма главкому Северно-Кавказской армии т. Автономову, который также прибудет с бронепоездом».

* * *

Прорезая предрассветную синеву, приближался бронепоезд т. Автономова к славному городу Пятигорску.

Бескрайняя, обласканная шафраном и гиацинтом, степь лежала за вагонным окном. Божественное разноцветие это могло бы порадовать глаз молодого главкома, конечно, как утренняя заря и виднеющиеся вдали горы, верхушки которых покрыты туманом, и каждая похожа на древнюю горскую чалму, надетую на папаху. Как на картинах или книжных картинках, у Шамиля или Хаджи-Мурата.

Но не видел всего этого главком. Спал под мерный стук колёс. И какая-нибудь тонкая и нежная, лежавшая рядом, чуть ли не слившись с ним, уже не «одетая в форму сестры медицинской», делала его сон спокойнее и крепче…

За красотами наблюдал сидящий в соседнем купе политкомиссар Гуменный. По признанию Павла Степановича, после Минвод он уже не спал, сидел и пялился в окно.

Бронепоезд остановился на запасном пути. Комиссар выпрыгнул из вагона и вместе с несколькими красноармейцами пошёл к вокзалу. Тишина царила вокруг. Ничего особенного вроде: Пасха, город отдыхает после сытых празднеств. Так бы оно и было, если бы не то, что творилось тут последние дни. Город не спал. Город затаился в страхе и неизвестности.

Они вышли из здания вокзала на площадь. К ним подъехал конный патруль – нижевясовцы. Гуменный заговорил с ними, но непринужденной беседы не получилось. Нижевясовцы уклончиво отвечали на вопросы и вообще предпочитали помалкивать, подозрительно поглядывая на чужаков.

– Приедет Нижевясов, с ним и поговорите, – сказал один из них.

После десяти минут никчёмной беседы неожиданно появился Гриненко, второй адъютант Автономова, упитанный, как бывалый повар, и большой, как гора.

Гриненко тихонько сообщил, что почти сразу после ухода Гуменного в вагоне появился Буачидзе и расположился в столовой. Автономова, как человек культурный, он будить не позволил, решил подождать. Ну, а пока ждал, в вагон ворвался… сам Нижевясов.

Стараясь не вызвать лишних подозрений у конного патруля, политкомиссар неторопливо развернулся и пошёл к поезду.

В салон-вагоне тем временем происходил серьёзный разговор на повышенных тонах. Буачидзе убеждал Нижевясова в контрреволюционности его поступка, а Нижевясов обвинял во всем Анджиевского и контрреволюционность своих действий отрицал.

«Жестикуляция и оборот речи Нижевясова, – описывал происходящее Гуменный, – были настолько похабны, хулиганисты, что мне пришлось предупредить расходившегося Нижевясова об уважении к представителю Советской власти… Нижевясов, не зная меня по занимаемой должности… принимая по внешности: не бритый, в старом чёрном бешмете, худой… принял меня за прислугу… не обращаясь ко мне, пренебрежительно дерзко, бросил фразу по моему адресу: „До тебя дело ещё не дошло!“ и продолжал громить Буачидзе, угрожая арестовать и расстрелять…»

Гуменный бросился будить Автономова. Когда главком проснулся, он быстро объяснил ситуацию и отдал распоряжения бойцам, чтобы те не вздумали кого-либо впустить в вагон и были готовы к аресту раздухарившегося «орла».

А «орел» уже топтался у стола, потрясал кулаком над головой Буачидзе и «палил» в него «десятиэтажной матерщиной». Гуменный набрался смелости и, схватившись за Нижевясова, оттащил его от стола. Подбежали бойцы и тоже вцепились в бузотёра. Тот пытался достать из кобуры наган (Гуменный уверяет, что одна рука у него отсутствовала, по другим данным была на перевязи), началась агрессивная толкотня, и в этот момент на поле брани появился Автономов.

Должно быть, дали о себе знать педагогические гены. Главком взглянул на Нижевясова так, как посмотрел бы доверчивый учитель на непослушного ученика, поклявшегося недавно, что никогда не будет больше хулиганить: «Бессовестный! Я же в тебя верил…»

И с хулиганом произошло неожиданное: он зарыдал, рука его обмякла, и наган оказался в распоряжении Гуменного.

«Нижевясов пытался показаться другим и старался доказать Автономову, что его не поняли Анджиевский и др., затравили его, как волка, спровоцировали и заставили его с бойцами под первый день Пасхи лечь в окопы, где пришлось разговляться и христосоваться с чаркой водки… Слёзы Нижевясова были использованы Автономовым для ликвидации мятежа при наименьших жертвах…»

Главком перекинулся несколькими фразами с товарищем Ноем. Товарищ Ной рассказал, что приехали они из Владикавказа раньше, и его люди сразу же бросились в мятежный отряд, но были арестованы, и неизвестно, что с ними теперь.

Автономов задумчиво взглянул в окно. В нём уже маячили конники Нижевясова. Действовать нужно было быстро.

Он вновь обратился к главному пятигорскому бузотёру, попросил успокоиться и сказал, что тот должен отослать свою братву подальше:

– Передайте им, что конфликт исчерпан. Пусть угомонятся и уходят в казармы. Никаких безобразий в Пятигорске больше быть не должно…

Пока шла эта воспитательная процедура, Буачидзе строчил от имени Нижевясова послание бойцам. Текст обращения выглядел примерно таким:

«Братья бойцы! Я сейчас с главкомом Автономовым. Оставьте окопы и идите в казармы, отдыхайте, но не отлучайтесь от казарм. Я приеду с Автономовым, проведем митинг, и тогда начнем праздновать. Всех арестованных освободите…»

После Нижевясова поставили к окну, а рядом, по бокам, расположились на откидных сиденьях Шнейдер и Гриненко, направив в его сторону револьверы.

– Если что-то пойдет не так, – предупредили его, – пристрелим…

Нижевясов послушно передал письмо в окно, и люди его ускакали.

Облегченно вздохнув, Буачидзе отправился в казармы в одну часть города, а главком умчал в другую, под гору Машук. Нижевясова заперли в купе, выставив охрану.

Во всех местах митинги прошли успешно, нижевясовцы оказались сговорчивыми. Вечером они весело пьянствовали в окопах, а ночью пошёл дождь. К утру они были расслаблены, а некоторые даже и простужены. Тем паче мятеж их длился уже не первый день, и перспективы дальнейшего были не ясны. Попили, погуляли, а дальше что? Нижевясов им ничего не объяснял, просто держал под открытым небом, разрешая пить водку, но покидать окопы запрещал категорически.

Прибыв под Машук, Автономов горячо поприветствовал нижевясовцев, поблагодарил за заслуги перед революцией и заговорил о том, что они, верные революции солдаты, стали жертвой обманщика, который рвался к власти и вёл их на верную гибель. Но вот, восстановлена историческая справедливость, подытожил главком. Виновник сидит сейчас в купе под конвоем, как зверь в клетке, а у вас есть возможность вспомнить о своем долге перед Революцией. Бойцы слушали как зачарованные. Тронутые столь открытой, простой, но убедительной речью большого начальника, они покаялись в своем грехе и даже выдали тех, кто активно помогал их командиру.

В тот же день Автономов приехал в Ессентукскую станицу. Там происходил митинг. Казаки обсуждали возможность вооруженного отпора отрядам Нижевясова. Автономов митинг унял. Он объяснил, что вторжения в станицу бояться не следует, что нижевясовцы почти уже нейтрализованы Советской властью.

Тогда некоторые митингующие стали настойчиво предлагать свои услуги для помощи в наведении порядка в Пятигорске.

– Какие-то шайки всё-таки остались? Так ведь, товарищ Автономов?

Но главком сразу подметил, что предложения эти исходят от зажиточной части казачества, от тех, что отрицательно относятся к Советской власти, и движет ими, понял он, не желание навести в городе порядок, а отобрать ранее награбленное, т. е. устроить новую бойню. Поэтому – нет. И этот «благородный порыв» был дипломатично отвергнут Автономовым.

«– Я уверен, что сил, которые при мне, – цитирует его Гуменный, – вполне достаточно для уничтожения такой мелкой банды, а если бы потребовалось больше, то я, как главнокомандующий, через несколько часов имел бы здесь столько сил, сколько надо».

* * *

Под конец дня Советская власть в Пятигорске была восстановлена.

Ближе к полуночи разбежавшиеся советские работники наконец собрались и устроили заседание, в течение нескольких часов провели следствие и установили главных виновников мятежа, около шестнадцати человек. Судьбу их решили тут же – расстрел.

«Нижевясова связали, под сильным конвоем вывели из нашего поезда… – пишет Гуменный, – не объявили о решении, но тут он сам понял, и обращаясь к полной светлой луне, сказал: „Ну, прощай, луна, последний раз видимся с тобой… Сволочи обманули“».