Можно ли было уничтожить тогда Добровольческую армию? Гибель Корнилова, измотанность белогвардейцев (как физическая, так и психическая), численное превосходство красных и сломленный ими собственный страх – всё это давало значительные шансы на окончательный разгром. Почему же не случилось этого? И кто допустил здесь главный просчёт: Автономов или Сорокин?

Первый организовал защиту города. Второй вышиб из него врага.

В те дни, 13-го и 14-го, Сорокин стал главным героем Екатеринодара, заслуженно и без сомнения. На гарцующем скакуне возникал Иван Лукич на самых опасных участках, в красной рубахе своей, с шашкой наголо. Бесстрашно врезался в толпу вражеских кавалеристов, сносил им головы, увлекал личным примером бойцов. Победы на Сенной площади и у Садов Екатеринодара – в значительной степени его победы.

«Добровольцы» покидают свои позиции. С этого момента Автономов доверяет Сорокину доведение операции до конца. Громадным снежным комом в дни обороны города вырастает новая проблема: боеприпасы. И они нужны не только армии Юго-Восточной, защищающей Екатеринодар. Ведь армия его велика: это и части 39-й дивизии и разрозненные партизанские отряды, находящиеся и на Кубани, и на Тереке, и в Черноморье. Всех их надо приводить в единое целое и вооружать. А значительная часть боеприпасов растрачена в ходе боев с Корниловым. Автономов чуть ли не срастается с телеграфом, прямым проводом и типографским станком.

14 апреля он издает приказ населению о сдаче оружия и боеприпасов:

«С очищением Кубанской области от контрреволюционных банд борьба ещё не завершилась.

На Тереке часть мусульманского населения, руководимая своими мулами, князьями и русскими офицерами, противодействует Советской власти.

Наши братья, наши товарищи на Тереке ждут нашей помощи.

Грозный и Баку – нефтяные центры должны быть в руках революционного народа.

Они необходимы для нашей промышленности, для железных дорог.

Наши братья на севере ведут титаническую борьбу с зазнавшейся немецкой белой гвардией.

Северу нужно топливо, нужен хлеб…»

Документ по содержанию и духу больше напоминает страстное воззвание, а не приказ. Нет в этом «приказе» ни одного «приказываю». Каждое предложение обращено к совести и сознательности граждан. Сплошные разъяснения: бойцов много, а оружия мало, армия защищает народные интересы, а значит ей требуется помочь, снеся всё оружие, патроны и прочее в мобилизационный штаб. После этого Автономов как бы грозит пальчиком: не снесёте, совершите преступление против революции, оставив её защитницу без оружия. И только потом – не санкция за неисполнение, а лишь намек на неё: «…надеюсь, штабу не придется прибегать к исключительным имеющимся в его распоряжении средствам для приведения в жизнь революционных задач».

Мог бы написать проще, верно? «Не принесёте в срок – будете наказаны». Но он даже не устанавливает срока! Он просто подбадривает народ: «За дело, товарищи! Не медлите!»

Не отстает главком и от Москвы. «Приказ-просьба» гражданам – это дополнительный вариант, как говорится, про запас. У граждан можно было изъять патроны и винтовки. Но снаряды, пушки, деньги для содержания армии могли прийти только из Центра.

«…В беседах главнокомандующий Автономов жалуется на недостаток снаряжения и неимение в достаточном количестве винтовок, автомобилей и аэропланов, а также неимение денег. Силы имеются – …, содержать нечем…» – это писал в своем докладе в Кремль комиссар Юго-Восточного района и член ВЦИК т. Тарасов.

Он появился в Екатеринодаре в разгар боев с Корниловым. Он понял, что перед армией Северного Кавказа стоят важные задачи. И она, как и её главком, остро нуждаются в помощи.

«Прошу при получении немедленно разобраться, – настаивал Тарасов, – и выслать деньги срочно, промедление высылки задержит борьбу с контрреволюцией».

Это было не первое обращение в Центр. Ещё во время подготовки Второго съезда Советов Кубани, в конце марта, исполнительный комитет послал делегацию в Кремль. У делегатов имелось многостраничное письмо, в котором речь шла обо всех нуждах края. Каждый деятель от новой власти, не стесняясь, отразил все, что нужно его ведомству. И сделано это было по принципу «чем больше, тем лучше».

Гуменный, который был одним из делегатов, вспоминает: размах прошений изумил Ленина.

«На какое восстановление фабрик, заводов и другого при наличии войны требуется такая сумма… со многими нолями?» – удивился Ильич.

Делегаты озадаченно потупились, услышав такое от вождя, а тот, сделав вывод, что «требование написано или врагом или нашим профаном-дураком», но для нужд армии пообещал всё же что-нибудь изыскать.

…Несколько вагонов с боеприпасами были направлены в начале апреля и как раз должны были подоспеть к разгару боев, но не появлялись и не появлялись, точно сквозь землю канули. Автономов пускается в поиски, звоня кому только можно, и обнаруживает их… на Дону, в распоряжении В. Фёдорцова – товарища наркома Донской республики по формированию флота.

История сохранила их разговор по прямому проводу.

«Ни в коем случае не задерживайте патроны в таком огромном количестве! – нервно взывает к совести Фёдорцова главком. – У нас получение их весьма затруднительно. Вам получить легче. Мы можем оказать вам помощь, но если вы сразу будете отнимать у нас по 6 вагонов патронов, то поставите нас в затруднительное положение… Эти патроны идут не только для Кубани, но для всего Северного Кавказа. Если вам нужны патроны – можете оставить один вагон взаимообразно, да и опасно вам держать на станции такое количество…»

Объяснения Фёдорцова путаные:

«У нас всего в Ростове оказалось только около 100 тысяч патронов… Все склады были задержаны в Новочеркасске, и потому я прошу оставить нам взаимообразно хотя бы три вагона, как только будут получены нами патроны – мы вам сейчас же возвратим. За судьбу их не опасайтесь».

Патроны в Ростове были нужны, разумеется, не для охоты. В середине апреля на Дону вспыхнуло восстание нескольких станиц, которое спровоцировали и отдельные промахи местной Советской власти, связанные с дележом земли, и агитация экс-калединцев, оставивших Новочеркасск в феврале. К тому же в тот период совершенно не к месту возник конфликт между Донским ревкомом и Голубовым, что было для Автономова как обухом по голове.

«Где Голубов? – недоуменно вопрошает Автономов. – Кто на вас наступает и в каком количестве?»

И снова уклончивый ответ:

«Наступают на нас, по словам разведчиков, офицерские и юнкерские в погонах и в форме кавказцев, есть калмыки и закоренелые деды. Технически плохо оборудованы… Голубова в войсках их нет, по слухам, он убит».

Непросто оценить правдивость этого ответа. Может, Фёдорцов и впрямь пользовался слухами, не зная, что на самом дело произошло со старым другом Автономова, а может, и знал, но сознательно умалчивал «лишнее».

Произошло же вот что.

Голубов, ставший к тому времени фактическим командующим гарнизона войск Донревкома, загорелся идеей мирного разрешения конфликта на Дону. У него возник план переговоров с теми, кто ушёл в Сальские степи под руководством Походного атамана Попова. И для достижения своей цели Голубов решил использовать своего давнего врага – Митрофана Богаевского. Задержанный в Денисовской станице, тот дал согласие обратиться к землякам через советскую прессу с призывом сложить оружие. Заметка с его обращением дошла до Ленина. Обрадованный, Ильич написал было статью о том, что Советская власть на Дону укрепилась окончательно, и даже махровый враг Богаевский признал её… Но выйти в свет ей было не суждено[25].

Богаевского привезли в Новочеркасск. Казаки решили устроить над ним суд, а Донревком, в лице Сырцова и Подтёлкова, потребовал доставить Митрофана Петровича в Ростов-на-Дону. Голубов принял сторону первых, и это вызвало гнев вторых.

Конфликт усугубился ещё и тем, что пока войсковой старшина ловил Богаевского в степях, его казаки выгнали из Новочеркасска коменданта Медведева, попытавшегося навести среди них свою дисциплину. Теперь же – «народный суд», анархия, разинщина какая-то.

Подтёлков грохнул кулаком по столу. Давно уже ревновавший к популярности Голубова, он решил расправиться с ним немедленно и направил в Новочеркасск карательный отряд. Сопротивления ему, похоже, никто оказывать не собирался. Богаевского арестовали. Голубова взять не удалось. Казаки его бросились в степь, часть примкнула к восстанию низовых станиц, которое тут же прибрал к своим рукам Попов.

Некоторые советские источники упрекали Голубова в том, что он перешёл в стан врага. Однако эти упрёки так и остались ничем не подтвержденными упрёками. Известно лишь, что в одной из станиц Николай Матвеевич призывал собрать «Революционный Круг», дабы дать жару и красным, и белым, но поддержки не нашёл.

Помыкавшись дня два в степи, Голубов очутился в станице Заплавской. Контрреволюционно настроенные казаки устроили над ним суд. Во время произнесения «последнего слова» некто студент Пухляков убил его выстрелом из револьвера.

Всего этого Автономов, обложенный екатеринодарскими боями, знать не мог.

Раздосадованный этим малопонятным конфликтом, он всё же посылает несколько отрядов на помощь Донревкому. Как-никак – родная земля, её судьба беспокоила не меньше, чем судьба Кубани.

«Дайте патроны бойцам, – заканчивает переговоры Автономов, – и не устраивайте арсенала. Я вам оставляю два вагона – этого вполне достаточно и для вас, и для тех бойцов, которые идут к вам в помощь… Оставляйте себе 2 вагона, остальные спешно высылайте и не задерживайте…»

* * *

Между тем Темрюкский и другие отряды продолжали преследование отступающих корниловцев. И делали это, увы, не очень успешно.

Первым новым пристанищем для белых стала немецкая колония Гначбау. Брать её с наскока красногвардейцы не решились, остановились на почтительном расстоянии и приступили к обстрелу. Со временем стих и обстрел.

Снова пауза, и снова белые пользуются ей умело. В ночь на 16 апреля, следуя рекомендациям генерала Маркова: «…никакого шума, ни слова, ни папирос», они незаметно покидают колонию и уходят дальше, на север.

Красные врываются в Гначбау на рассвете, проносятся по улицам и нигде врагов не находят. Быть может, случай, а может, и дух покойного Лавра Георгиевича, в отчаянии метавшийся между небом и землей, вывел врагов к месту, которое задержало их надолго, а «питомцам» подарило шанс, не увязнув в бою, уйти. Тем местом стала могила Корнилова.

Красногвардейцы разрывают её немедленно и какое-то время ломают головы: чей перед ними труп? Корнилова? Или не Корнилова?

Они находят какую-то сестру милосердия, оставленную «добровольцами»[26], тащат её к могиле и спрашивают: «Корнилов?»

Та, несомненно, узнав генерала, отчаянно пытается убедить их: нет, это не он.

Как вспоминал взводный командир Темрюкского отряда Г. Е. Полежай (его слова, со ссылкой на архивные фонды приводит в одной из своих книг краснодарский писатель Сергей Викторович Милованов), дело обстояло иначе. Ему привели двух сестер милосердия, и он пообещал освободить их, если те скажут, где могила Корнилова. Девушки согласились.

«…подтвердилось в действительности их указание, – повествует Г. Е. Полежай, – конечно, их (женщин) пустили в расход… Труп Корнилова вытащили из гроба, выломали у него золотой зуб, уложили труп обратно в гроб и погрузили на подводу».

Подводу решили отправить в Екатеринодар.

Судя по тому, как описывается происходившее в «Очерках русской смуты», сделано это было исключительно для дальнейшего глумления, не иначе.

«С повозки тело было сброшено на панель, – пишет Деникин, – один из представителей советской власти Золотарёв появился пьяный на балконе и, едва держась на ногах, стал хвастаться перед толпой, что это его отряд привёз тело Корнилова; но в то же время Сорокин оспаривал у Золотарёва честь привоза Корнилова… С трупа была сорвана последняя рубашка, которая раздиралась на части и обрывки разбрасывались кругом… с балкона начали кричать, что труп нужно разорвать на клочки…»

Мертвеца пытались повесить на дереве. Не вышло. Труп упал. Затем кто-то из начальства приказал увезти его, обезображенного, исполосованного шашками, за город и сжечь. Жгли якобы двое суток.

По свидетельствам советской стороны, выходило несколько другое. Да, труп Корнилова был вырыт из могилы. Но перевезен он был в Екатеринодар не для глумления, а для опознания.

Представитель областного исполкома Скворцов в интервью газете «Знамя труда» рассказывал, что труп показали прежде всего пленным «добровольцам», и те подтвердили: да, это он.

«При осмотре трупа Корнилова, – говорил Скворцов, – присутствовал и я, так как Kорнилова я знал ещё в Петербурге… Несколько раз беседовал с ним лично… Кроме того, 1 июля 1917 года я видел его на Московском совещании, когда его офицеры несли на руках со станции».

Важное свидетельство Гуменного: «труп… продержан сутки на Красной улице». Потом уже его «отвезли на Крепостную площадь и сожгли, дабы показать жителям, что он погиб».

Была ли необходимость в этом?

С позиции дня сегодняшнего, безусловно, всё это выглядит варварством и глумлением.

Но если попробовать переместиться в те времена и попытаться оценить эмоции красных и не только красных, а мирных екатеринодарцев, то акт этот можно оценить иначе.

Корнилов семь дней держал город в страхе. Не стоит забывать его предыдущих «художеств» в виде казней в сёлах и станицах. Занимая окраины Екатеринодара, люди его действовали так же, как каратели, уничтожая всех, кто «попадется под руку». Горожане помнили это. Тысячи и тысячи убитых. По утверждениям исследователей и участников событий – около 15 тысяч защитников города погибли в тех боях. Труп виновника всех этих бед теперь лежал в ногах у народа. Вполне себе можно представить, что в той ситуации кто-то мог и полосонуть труп шашкой, и призвать «разодрать его на куски».

Да, его сожгли. И это было обоюдным решением – людей и власти. Люди желали отмщения за гибель своих близких. Власть желала успокоения людей.

* * *

«Их мало. Это уже какая-то голодная, полудикая банда. Разбредаются по станицам. Выловим и добьём».

Так доносили Сорокину бойцы. Сорокин им верил. Автономов верил Сорокину.

В городе воцарилась атмосфера праздника. И представители Советской власти все точно облегчённо выдохнули: конец, нет Корнилова, нет и Добрармии, победа! Пора бы уже и налаживать мирную жизнь. И не в области теперь, а в республике: на съезде, во время боёв, 13 апреля 1918 года она, «Кубанская советская», была торжественно провозглашена.

Областной исполнительный комитет Кубанских советов в те дни получил новое название – «Кубанский центральный областной исполнительный комитет», в протоколах и постановлениях название пишут сокращённо – «ЦОИК».

Тогда же, на съезде Советов в Туапсе, была создана и Черноморская советская республика. И сразу же начался активный процесс по объединению двух республик.

Конец апреля – начало мая: Кубанский ЦОИК меняет «вывеску» на «Кубано-Черноморский ЦИК», хотя Кубано-Черноморская республика начнёт существовать месяцем позже.

…Ну, а в Екатеринодаре тем временем появляются несколько местных большевиков, вернувшихся из белого плена. Это были те самые заложники, которых ещё в марте увезла с собой армия Филимонова и Покровского, покинув Екатеринодар и скрываясь в черкесских аулах.

Один из них, видный екатеринодарский большевик Аким Антонович Лиманский рассказал Яну Полуяну и Автономову о последних днях, проведённых в плену.

Стало известно, что корниловцы продолжают своё движение на север. Что не так-то их сильно и преследуют. Двигаться врагу теперь легче, враг «разгрузился»: 17 апреля в станице Дядьковская они оставили своих раненых под ответственность нескольких заложников и ушли. Часть пленных при этом увезли с собою, пообещав, что отпустят, как только станет известно, что раненые «добровольцы» живы и устроены в медицинское учреждение.

«Обещайте, – обратился один из генералов к Лиманскому, – что раненые не будут расстреляны…»

Лиманский пообещал.

А раненые, наблюдая за уходом своих, кричали им вслед: «Предатели!» Кто-то даже застрелился. Эти люди были уверены: большевики поставят их к стенке. Но Лиманский сдержал слово: все раненые были помещены в лазарет и после выздоровления смогли спокойно уйти восвояси.

Но был и крайне неприятный момент. «Добровольцы», уходя, не только «разгрузились», но и вооружились. За день до ухода, рассказал Лиманский, они напали на красный бронепоезд, перебили всех тех, кто там был, забрали пулемёты и боеприпасы. После был предпринят налёт на станцию Медведовскую, где разграбили два поезда с одеждой и продуктами.

Это было камнем в огород Автономова, конечно.

На днях он сообщал по прямому проводу в Ростов о том, что сообщали ему ведущие преследование остатков Добровольческой армии командиры: преследование ведётся, брошены силы по железным дорогам. Сильной конницы у преследователей не хватает, но ничего, загоним в Ейский отдел и прихлопнем. Их около двух тысяч…

Не прихлопнули. Не вышло.

«Добровольцы» быстро удалились от «железки» и стали отходить на северо-восток. По дороге к ним примыкали кубанские казаки, недовольные выходками местных «советских» вождей вроде Никитенко.

К началу мая они вырвались в Донскую область, в Сальские степи. Там Добровольческая армия Деникина-Алексеева начала своё возрождение.