Итак, Автономову стало окончательно ясно: народ биться за Екатеринодар готов. Тут же проясняется и другое – число защищающихся чуть ли не втрое превышает число атакующих и вооружения, в том числе тяжелого, в Екатеринодаре больше в разы.

Автономов стягивает максимальное количество войск в город. Линия обороны Екатеринодара разбивается на боевые участки. Занимается этим главнокомандующий, конечно, не сам, а вместе со своим штабом. Но главная стратегическая линия в первые дни обороны принадлежит ему.

Вот что рассказывает о подготовке обороны города Крутоголов:

«…вырыли окопы полного профиля, в несколько рядов поставили проволочные заграждения. По фронту было установлено 160 пулемётов и 36 пушек. Общая численность наших войск достигала 20 тыс. человек. Артиллерия действовала успешно. Она наносила корниловцам огромные потери, днем и ночью не давала им покоя».

11 апреля Автономов отбивает телеграмму красным отрядам:

«Всем всем отъ Екатеринодара до Армавира Тихоръцкой… Майкопа…

Въ Екатеринодаръ идетъ сильный бой … нужны товарищи ваша поддержка направляйте всъ силы что имеъется у вас а такъ же патроны и снаряды немедлите ни одной минуты.

Глав кома АВТОНОМОВЪ… печатала Васильева».

Телеграмма эта хранится в госархиве Ростовской области. Чувствуется по ней, как нервничал молодой главком и ещё больше – «телеграфистка» Васильева: отсутствие знаков препинания, ошибки, одна из них выглядит наиболее досадно – не «главком Автономовъ», а «глав кома»…

В тот же день Корнилов предпринимает попытку штурма Екатеринодара. При этом генерал допускает ошибку, оставив в тылу, на переправе, Первую пехотную бригаду генерала Маркова – почти что треть своей армии, рассчитывая, по всей видимости, что и брошенных в атаку сил будет достаточно. Ведь уже несколько дней красные бегут!

«Добровольцы» шли в атаку легко и в полный рост. Этим исполненным фатализма движением они надеялись снова запугать защитников города. Мы – корниловцы! Мы идем смело, не сгибаясь под пулями, и будем карать всех и каждого!

Но хвалёная «психическая атака» на сей раз не сработала.

«…вскоре, – пишет Крутоголов, – они были прижаты к земле пулемётным, оружейным и артиллерийским огнем. Атака захлебнулась.

Кавалерия Эрдели, пытавшаяся на правом фланге обойти сады и отбросить защитников города к реке Кубани, также не выполнила боевой задачи. Путь ей преградили отряды Мироненко, Кочубея, Воронова, Абраменко и других командиров. Город взять не удалось».

Здесь-то и раскрывается стратегия Автономова.

Позабыть об атаках на время. Вцепиться в окопы. Стягивать силы к городу и перемалывать противника, не жалея патрон и снарядов, коих было предостаточно. Ничего героического и гениального, на первый взгляд. Не все в штабе армии были от неё в восторге.

В другой своей книге, «На Тереке и Кубани», Крутоголов приводит сцену одного из совещаний в штабе Автономова:

«…Троцевский доказывал, что настало время нам самим перейти в решительное наступление и уничтожить противника. Автономов колебался. Он боялся, что наши мелкие отряды рассыпятся при первом же движении вперёд.

– В обороне мы их держим в кулаке, а попробуй удержать в наступлении. Нет, нам сначала надо реорганизоваться, – возражал он.

Сорокин видел нерешительность Автономова, однако отмалчивался или отделывался ссылкой на главкома. Позиция его была непонятной».

Уверенность Троцевского в наступательной стратегии не основывалась на банальном желании как-то выделиться среди командиров, отличиться решительностью и отвагой. У него имелись разведданные о том, что первое поражение не только выразилось в жертвах (около тысячи убитых), дух господ офицеров будто бы пал.

Но и у «нерешительности» Автономова были не менее веские причины.

Он понимал, что основная масса его бойцов эффективна именно в обороне, та же тысяча убитых врагов тому подтверждение. Попытки же контратак частей, разбитых на небольшие отряды, показали себя «во всей красе». Да, у него были и лихие ребята, те же казаки Мироненко и Кочубей, например. И что же, стереть их о конницу Эрдели и другие боеспособные полки? Нет уж. Надобно приберечь своих конников для действительно нужного случая, перемолов перед ним противника основательнее.

И нельзя здесь не согласиться с мнением Бугаева:

«Заслуга полководца заключается в том, чтобы в сражении создать наиболее благоприятные условия для своих войск, поставив при этом противника в наименее благоприятные. Вольно или невольно такие условия Автономов и создал! Екатеринодар обороняли почти все наличные силы. К тому же в условиях уличного боя свобода маневра была ограничена, и преимущества добровольцев в индивидуальной подготовке во многом сводились на нет. И то, что Корнилову дали спокойно переправиться на правый берег, тоже сыграло на руку большевикам. В противном случае Армия могла бы просто уйти».

На следующий день, 12 апреля, раздосадованные генералы решают проучить большевиков.

На рассвете «добровольцы» атакуют артиллерийские казармы и Черноморский вокзал. Кавалерия Эрдели предпринимает повторную попытку заблокировать железную дорогу, прорваться к станице Пашковской, дабы ударить по городу с востока.

Клыкастая смерть опять размахнулась своей косою в пригородах Екатеринодара.

Белогвардейцы овладевают казармами.

Но вновь на пути их встает мощный заслон, снова пулемёты, и снова жертвы.

Конница Эрдели прорывается в город, к Сенному рынку, и снова кажется – удача на стороне корниловцев, и назад они не пойдут, напротив, рванут на конях боевых вперёд, снося клинками вражеские головы.

И тут на главную сцену выходит Сорокин.

По воспоминаниям одного из красных командиров, Шеина, контрудар Ивана Лукича вышел эффектным: «Мы встретили их в городских улицах… рубились мелкими группами, а текинцы и черкесы словно из под земли вырастали… Вдруг увидел – черкесы поворачивают коней, а из-за спины, из переулков хлынула конница, передние ряды – в серых черкесках и белых папахах, впереди на гнедом коне, в черной кубанке Сорокин с шашкой. Впереди всех врезался в черкесов, за ним – Крутоголов, адъютант. Вышибли мы их тогда. Когда собрал полк, было много раненых, убитых меньше. Эрдели давил нас количеством. Что касается рубки, то казаки тут сильнее черкесов, нас ведь учат этому дольше, с самого детства, а у Эрдели, кроме бывших всадников Дикой дивизии, было много только что навербованных по аулам».

Сорокин оттесняет Эрдели к окраинам города и закрепляется там. Немедленно подтягиваются пушки и пулемёты. Наступает новая пауза. И многим из господ офицеров хочется, чтобы она не прерывалась никогда.

У белых заканчиваются патроны и снаряды. На подмогу со стороны надежды нет. Порядка 800 казаков, из-под палки навербованных в станицах, уже посматривают на сторону, готовые дать дёру. У красных при этом – явный перевес оружия и боеприпасов, два бронепоезда, не позволяющие взять вокзал, к тому же со всех сторон стекаются на помощь к Екатеринодару различные отряды. Туман безысходности окутывает ряды Добровольческой армии.

…К вечеру в штаб заявляется господин В. М. Родзянко.

Бывший российский парламентарий, а также экс-член Временного правительства тащился в обозе «добровольцев» с самого Ростова-на-Дону. Должно быть, сильно верил Владимир Михайлович в корниловский план о создании новой России. Верил и мечтал о своём месте в новой власти. Поэтому, как государственный муж, он не мог довольствоваться просто положением «гражданского» в обозе и выразил желание посмотреть: как оно там, на фронте?

Ему помогли взобраться на лошадь. В сопровождении охраны экс-депутат направился к линии соприкосновения. И с каждой новой минутой желание двигаться дальше у него, похоже, пропадало. Сначала до него доносились разрывы снарядов. Ещё ближе, и вражеские пули стали наполнять пространство диким свистом. Ошалевшему, ему удалось сползти с лошади и плюхнуться брюхом в грязь. На четвереньках экс-депутат устремился обратно.

…– Господа! Я был на фронте. Там – ад…

Владимир Михайлович, конечно, смешон. Толстый, неуклюжий, покрытый грязью с ног до головы.

Но никто не смеётся, не улыбается никто. Бесовскими огнями пылает взгляд Корнилова. Люди, находящиеся в штабе, наблюдают за ним, кто с тоскою, кто с ужасом. Все или почти все понимают: надо «сворачивать удочки». Их воины устали, а к противнику, с разных сторон, стягивается созванная Автономовым подмога: один отряд, другой, бронепоезд, подводы со снарядами…

Мольба в глазах генералов.

Что делать, Лавр Георгиевич? Не отступить ли нам?

Нет!

Корнилов не желает и думать об отступлении. Он бредит новым штурмом. И мало кто готов взять на себя смелость отговорить его.

Деникин, «Очерки русской смуты»: «Мы чувствовали, что первый порыв прошёл, что настал предел человеческих сил, и об Екатеринодар мы разобьёмся; неудача штурма вызовет катастрофу, даже взятие Екатеринодара, вызвав новые большие потери, привело бы армию ещё сильную в поле, к полному распылению её слабых частей для охраны и защиты большого города. И вместе с тем мы знали, что штурм всё-таки состоится, что он решён бесповоротно».

* * *

Штурм Корнилов назначает на следующее утро, 13 апреля. В своих «Очерках…» Деникин вспоминает, как он и Алексеев предпринимали последнюю попытку уговоров: ну давайте выступим хотя бы послезавтра, быть может, удастся ещё накопить сил, быть может, проснется совесть у кубанских казаков, и пополнят они наши ряды… Но Корнилов непреклонен. Завтра!

И вот оно – роковое завтра.

Чисто выбритый и зловеще улыбающийся Лавр Георгиевич, надевший свежее белье, усаживается за стол. Он велит подать ему стакан чаю и ещё раз прощупывает взглядом карту. Чай подают. Дымится чай и пахнет прекрасно, сдобренный травами.

Но не получилось насладиться по полной.

Следом за чаем является «десерт», причём неожиданный, в виде снаряда из красногвардейской пушки.

…Мнения по поводу того выстрела были разные.

Исходя из логики Полуяна и Ладохи, например, он был случаен, ведь вся оборона была спонтанной и хаотичной!

Мнение прямо противоположное находим в кратких воспоминаниях писателя А. В. Калинина, напомню, родственника Автономова. В них сказано, что Автономов, зная, где заседает Корнилов, сам подошёл к орудию и выстрелил.

Увы… Как бы ни любили мы нашего героя, а также всевозможные «знаковые моменты» (красный главком лично убил белого, правда, красиво?), стоит признать, что описанное Калининым событие (подтверждённое и Сербичем) больше напоминает семейное предание. Та же Екатерина Исидоровна могла рассказать годы спустя своей сестре Нине (маме Сербича), что Автономов бывал на позициях и стрелял из пушки. Та ли это пушка была? Тот ли выстрел? Предания могут творить чудеса, как известно. Но никто из соратников Автономова почему-то об этом знаковом выстреле главкома не написал.

По словам Крутоголова, 12 апреля разведчики доложили главкому, что на следующий день, утром, Корнилов намеревается собрать у себя в домике, на той самой молочной ферме, совещание высшего офицерского состава. Домик белый, стоит на холме.

Эта информация, разумеется, не могла быть достоверной на сто процентов, ведь у разведчиков в штаб белых доступа не было, и они, скорее, могли подслушать это в разговорах «добровольцев», подкравшись к их позициям. Но не отреагировать на такие сведения тоже было бы странно.

Ночью один из красных командиров по фамилии Ткаченко, находившийся ближе всех к ферме, приказал незаметно выкатить две пушки. О том, что Автономов присутствовал при этом, Крутоголов не пишет.

…Наступило утро. Час проходит, другой, никто из генералов в домик не заходит, а корниловцы уже не спят, суетятся на позициях.

Дожидаться совещания не стали. В конце концов оно могло быть и отменено.

Поэтому вывод был сделан единственно верный: заряжай и пли!

Содрогнулся белый домик. Взрывной волной отшвырнуло к стене адъютанта, а самого генерала подбросило и ударило о печь. Когда в комнату, заполненную пороховым дымом, вбежали офицеры, окровавленный Корнилов лежал под кусками разбитой мебели на полу и тихо стонал. Жить ему оставалось минут десять. Еле слышно шипя, осыпались остатки штукатурки по стенам.

Вслед за штукатуркой «посыпался» и приказ «вождя». Деникин, сменивший Корнилова, стал спешно переделывать наступательный план в план отступления. Основа его заключалась в следующем: одни части незаметно уходят ночью, в то время как другие изображают подготовку нападения.

* * *

Решаются на смену тактики и красные командующие. Они уже знают, что Корнилов убит, и есть надежда на то, что боевой дух его людей дрогнул.

Автономов и Сорокин задумывают первую решительную атаку. Из конных отрядов Кочубея, Мироненко и других кубанских казаков формируется ударная группа, которая должна была опрокинуть конницу Эрдели, удерживающую окраину Екатеринодара, и ударить корниловцам в тыл. Но для начала командующие готовятся к отражению последнего штурма. Готовятся, как видим, напрасно, ибо самого штурма, по замыслу корниловцев и быть не должно.

Имитация начинается с наступлением темноты. Кто-то из «добровольцев» кричит «ура», раздается стук пулемётов, хлопают винтовочные выстрелы.

Красногвардейцы отвечают ураганным огнем: пушки и пулемёты шпарят довольно долго. Пауза. В качестве ответа звучат редкие одиночные выстрелы. Включается новый свинцовый душ, и кажется, что боевой порыв на той стороне остыл. Более того, может сложиться впечатление, что все огневые точки подавлены. Но это, конечно, не так.

Корниловцы просто мастерски сымитировали атаку, а потом – отказ от неё. И пока происходило всё это, половина их войск, снималась со своих позиций и начинала движение на север, в сторону населённого пункта Гначбау.

Утром 14 апреля, со стороны садов, красные снова открывают огонь, одновременно разворачивают в цепь и идут в наступление. В нём участвуют как непосредственно пехотинцы, так и спешившиеся конники той самой ударной группы.

Навстречу им выступает конница генерала Эрдели в 700 шашек – единственное подразделение, чьей задачей было прикрыть отход остальных.

Двигаясь лавой, сверкая на солнце клинками, белые надеялись увидеть паническое свальное бегство, такое, как в первые дни штурма, но этого не случилось. Красные остановились. Перестроились в две линии-шеренги. Первая выдвинулась вперёд и опустилась на колено, вторая замерла за ней в полный рост.

И тут стало понятно, почему красные кубанцы, лихие конники, решили превратиться в пластунов. Участок, где суждено было произойти главному столкновению, оказался целиной пахотного поля. Земля была рыхлой, к тому же – увлажнена недавним дождем, и лошади стали увязать в ней.

Красноармейцы вскинули винтовки и меткими выстрелами принялись выбивать кавалеристов из сёдел. Каким-то чудом нескольким белым сотням удалось всё же выбраться из грязи на грунт. Осатаневшие точно, они устроили страшную рубку, но красные её приняли достойно. Не побежал никто.

Первая линия отбивалась прикладами и штыками. Вторая продолжала отстреливать всадников. Уже не целясь. В упор.

Из семисот кавалеристов остались в живых двести. Убит был почти весь командный состав. Продолжать сражение означало лечь в этой земле всем, и Эрдели приказывает повернуть коней. Нужно было спасаться. Уносить копыта вслед за теми, кто уже приближался к Гначбау.