Ну а страшная гидра контрреволюции, Добровольческая армия Корнилова – Алексеева, продолжала пробираться к своей заветной цели.

Шла она вперёд подводами, конно и пеше. От Ростова-на-Дону – к Екатеринодару. Из зимы в весну. С Корниловым во главе, которого, по словам белоэмигрантского автора Ивана Александровича Родионова, часто можно было наблюдать идущим «впереди в своей длинной шубе… с шашкой при боку и палкой в руке, шлёпающим по грязи».

То шествие назвали «Ледяным походом». В феврале 1918-го хлынули дожди, вдарили морозы, а после наступила оттепель. На разных участках пути «добровольцам» приходилось то скользить, то проваливаться в снегу, то утопать в грязи, то упрямо брести вперёд чуть ли не по горло в воде. Пальцы липли к металлу винтовок и карабинов, ломались на ветру заледенелые шинели, но они шли и шли вперёд. Им было к чему идти.

Корнилов, до столкновения с отрядом Сорокина у Кореневской был уверен, что Филимонов по-прежнему сидит со своим правительством в Екатеринодаре. Эмиссары уже посылались к нему, и в том, что атаман примет Добровольческую армию радушно, не было сомнений. Она передохнёт и укрепится, будут налажены прочные связи с представителями Антанты. И тогда, с новыми силами, вооружением и деньгами можно планировать масштабное наступление на Советскую Россию. Воистину, наполеоновские планы.

Воспоминания отдельных участников «Ледяного похода» или «Первого Кубанского» дают основания утверждать, что слаженность в действиях, благотворно влияющая на их первые победы, – следствие веры в политический и военный гений Корнилова, а не страха перед ним. Его уважали, перед ним преклонялись, но не боялись, нет. Идея непременной, чуть ли не Богом назначенной победы, не просто объединяла их, она делала их равными: юнкер шел бок о бок с генералом, полковник уступал место в телеге раненому студенту и т. д.

Исследователь биографии генерала Деникина, Георгий Михайлович Ипполитов приводит в своей книге такие слова: «все были близкими, родными друг другу, на единодушии строилось взаимное доверие и воспитывалась непоколебимая стойкость». Эти слова – выдержка из очерка одного из участников похода, белогвардейского офицера, оставшегося неизвестным.

Отсутствие же атмосферы страха можно подтвердить примером совсем уж легкомысленного для корниловцев поведения, что содержится в книге «Жертвы вечерние» И. А. Родионова:

«…Молодые голоса (юнкеров. – С. П.) мелодично выводили свою грустную богатырскую песню:

Не нужно быть большим знатоком революционных песен, чтобы понять, что за мотив был использован – «Смело, товарищи, в ногу! Духом окрепнем в борьбе…» И трудно себе представить, чтобы Корнилов не знал этой песни. Конечно же знал. Либо оторопел просто Лавр Георгиевич, услышав такое, не понимая: как реагировать, либо, несмотря на жёсткость свою, обладал своеобразным чувством юмора.

Однако далеко не со всеми и во всём боевой генерал был приветлив и шутлив. Не все станичники и селяне горели желанием вступать в ряды Добровольческой армии. Кто просто старался улизнуть от мобилизации, а кто и вовсе реагировал на такие предложения вооруженным сопротивлением.

По данным Ипполитова, в отместку за такое поведение, корниловцами было уничтожено 507 человек.

«Это вытекало, – утверждает он, – из логики распоряжения командующего Добровольческой армии Л. Г. Корнилова: пленных не брать.

„Чем больше террор, тем больше победы“, – заявлял тот.

Архивные данные подтверждают: расстрелы за сопротивление добровольцам стали обычным явлением».

Корниловцы карали, можно так выразиться, от души, педантично и основательно.

«Люди падали друг на друга, – рассказывает о расстреле в с. Лежанка участник Ледового похода и писатель Роман Борисович Гуль, – а шагов с десяти, плотно вжавшись в винтовки и расставив ноги, по ним стреляли, торопливо щелкая затворами. Упали все. Смолкли стоны. Смолкли выстрелы. Некоторые расстреливавшие отходили. Некоторые добивали прикладами и штыками ещё живых».

В станице Кореневской «добровольцы» уже столкнулись с подразделениями Юго-Восточной армии, туда подоспел со своим отрядом Сорокин. Закончился бой тем, что красные отступили, а некоторые из них попали в плен. Они-то и сообщили Корнилову, что Екатеринодар занят Советскими войсками, а Филимонов и Покровский отираются со своими людьми в черкассских аулах.

Корнилов меняет маршрут и выдвигается в сторону станицы Усть-Лабинская. Прием их местным населением по-прежнему радушием не отличается, хлеба-соли и близко нет. По словам журналиста В. Волина, шагавшего вместе с «добровольцами», тех «охаживали свинцом из перелесков, камышей, кустов, домов, амбаров. Обстреливали из пулемётов и орудий».

Но на этот раз господам пришлось обойтись без террора. Корнилов решил поберечь боеприпасы, людей и их энергию, для решения более важной задачи – объединения с Кубанской армией Филимонова – Покровского и проведения новой, глобальной операции – «Взятие Екатеринодара». Поэтому «добровольцы», как писали тогда в революционно-казачьей газете «Клич трудовых казаков», продвигались «преимущественно ночью, зигзагообразно, проселочными тропами, распуская ложные слухи о своем маршруте». Железные дороги, попадавшиеся им на пути, взрывались. Так же они поступали и с мостами, заранее «заботясь» о затруднении снабжения армии Автономова боеприпасами и продуктами.

Намного хуже обстояли дела у Кубанской армии. Войско Покровского – Филимонова гоняли, как вшивого по бане. Они долго не хотели вступать в столкновения с противником. Это было не хитрое маневренное движение, а самое настоящее скитание, напоминающее шараханье блудного пса, что желает согреться в стоге сена в каком-нибудь деревенском дворе, но вместо доброго приёма в него летят проклятия, камни, бревна, и несчастное животное метеором уносится со двора прочь.

Выйдя из аула Шенджий, который был занят сразу после отъезда Гуменного и Шовгенова, Покровский попытался сунуться в станицу Пензенскую. Однако разведка узрела там красных, и Кубанская армия вернулась обратно. Затем была Калужская станица. Не дав приблизиться, она встретила их дружным артиллерийским огнем, и это был явно не салют в их честь. Новая цель – станица Ново-Дмитровская, и тут уже не просто обстрел, а настоящий бой.

Вот как описывает происходившее белоказак Прокопий Степанович Ковган в своей книге «Записки неуча»:

«…Большевики перешли в наступление и теснили наши части, а к полудню большевицкая кавалерия зашла к нам в тыл. Положение было катастрофическое. „Главковерх (Покровский. – С. П.) растерялся. В обозе началась паника. Положение было спасено случайно: кто-то верхом на лошади скакал по обозу и орал: „С винтовками в руках выходи!“ „Все выходи!“»

Кубанское краевое правительство, Законодательная Рада и весь обоз высыпали на равнину с винтовками на перевес; издали казалось, что двигается грозно несколько цепей вперёд.

Большевики дрогнули и отступили…»

Далее:

«…В военном искусстве Покровский стоял ниже большевиков.

Армия, обоз и Правительство оставались ночевать в лесу. Грязь невылазная, холод и голод, а завтра неизвестно что!.. Начиная с Покровского и кончая обозным, все приуныли… Армия накануне ликвидации. Покровский был бессилен. Армию может спасти только чудо, и чудо спасло».

В лесу появились посланцы от Корнилова и оживили тишину радостными возгласами. «Вы спасены, господа!» – кричали корниловцы.

По воспоминаниям генерала Деникина, Покровский немедленно прибыл в аул Шенджий, занятый уже Корниловым. Было созвано совещание. Присутствовали: сам Корнилов, генералы Алексеев, Эрдели, Романовский и Деникин. Покровский поначалу чуть не ослеп от столь яркого «цвета русского генералитета», но потом взял себя в руки и, обнаглев, стал настаивать на том, что его армия будет сражаться с врагом, но как самостоятельная боевая единица.

Ответ Корнилова быстро поставил наглеца на место:

«Одна армия и один командующий. Иного положения я не допускаю. Так и передайте своему правительству».

К своим Покровский вернулся как оплёванный. Теперь единственное, чем оставалось довольствоваться этому господину, так это званием генерал-майора, которым за сомнительные, мягко говоря, заслуги наградил его атаман Филимонов.

28 марта корниловцы ворвались в станицу Ново-Дмитровскую, но смогли занять только северную её часть. Причина неудачи заключалась в том, что Покровский, обещавший ударить с южной стороны, опять передумал, сославшись на отвратительную дорогу после пролившегося внезапно и подло дождя.

Последствия этого поступка не заставили себя долго ждать. В «белой части» Ново-Дмитровской состоялась новая встреча, на этот раз в более представительном составе (со стороны «кубанцев» присутствовали Филимонов, Рябовол, Быч и др.). На встрече было решено, что весь «Кубанский отряд» вливается в состав Добровольческой армии, а Покровский отправляется «в состав правительства для дальнейшего формирования Кубанской армии». Последнее означало не что иное, как «вежливое» удаление этого «летчика-налётчика» от руководства дальнейших боевых действий.

Филимонов, понятное дело, подписал сей документ не сразу, ведь удар по Покровскому и его мог «выбить из седла», но тут уже сама судьба заставила его немедленно поставить «закорючку». Загремели взрывы и задрожали стекла: на позиции белых пошёл в атаку присланный Автономовым 2-й революционный Северо-Кавказский полк.

Теперь уже на глазах Филимонова и Ко. продемонстрировали «добровольцы» своё боевое искусство, дав красным достойный отпор. Час-другой, и враг бежит, а «орлы-корниловцы» знай себе улыбаются и меткими выстрелами укладывают красноармейцев на землю…

Не было ни времени, ни совести у господина Филимонова для отстаивания своих самостийных интересов. «Кубанский отряд» влился в Добровольческую армию в полном составе. С этого момента, по данным А. Бугаева, боеспособная численность Добровольческой армии составляла шесть тысяч человек, а с ранеными, тыловыми службами и гражданскими – все девять). Имелось также шестнадцать орудий, пятьдесят пулемётов, радиостанция. После скорого захвата станицы Афипской и склада боеприпасов, находившегося там, белые завладели значительном количеством снарядов (700 шт.) и двинулись дальше.

Сея вокруг себя ужас и панику, Корнилов приближался к Екатеринодару.

* * *

В первые дни апреля Добровольческая армия заняла ещё несколько станиц и хуторов, а 9-го значительная её часть форсировала реку Кубань и перебралась на правый берег.

Партизанский полк и Корниловский ударный полк, входящие в состав 2-й пехотной бригады под командованием генерала Африкана Петровича Богаевского (родного брата М. П. Богаевского) выходят к восточной окраине Екатеринодара и обрушиваются на красногвардейские отряды, защищающие этот участок. Красногвардейцы пытаются контратаковать, но контратака оборачивается отступлением к молочной ферме сельскохозяйственного общества, что находится в трёх километрах от города. Корниловцы закрепляются у кирпичных заводов – позиции стратегически выгодной. Заводы дальше от Екатеринодара, чем молочная ферма, но они расположены на возвышенности, лучшего места для наблюдения за перемещением сил противника и придумать невозможно.

10 апреля группировка Африкана Богаевского снова устремляется в бой. Бравые конники-офицеры, черкесы и текинцы под командованием красавца-генерала Ивана Георгиевича Эрдели захватывают ферму. Красные, в страшной панике, бросая оружие, чуть ли не по головам друг друга, устремляются в город. Ближе к вечеру «добровольцы» врываются на северо-западную окраину Екатеринодара, и начинается попытка взятия города если не в кольцо, то в полукольцо.

Штаб Корнилова в тот вечер захлёстывают волны ликования. С хлопками вылетают из бутылок с шампанским пробки, пузырится в грубых солдатских кружках благородный напиток. Лавр Георгиевич бодр и уверен в себе как никогда.

– Нам противостоит шайка авантюристов, – уверяет он подчинённых, – искателей приключений, не способных к осуществлению военных операций. Посмотрите, как бегут их солдаты, господа! Ну разве это солдаты?

В порыве восторга Корнилов «подкалывает» Филимонова и всё правительство Кубани. Генерал-губернатором Екатеринодара по его приказу назначается… Антон Иванович Деникин.

Однако вернемся к Автономову. Как вёл себя в сложившейся обстановке молодой главком?

Читая худенькую брошюрку Яна Полуяна, посвящённую тем событиям, можно прийти к выводу, что никак. И не то чтобы никак, а вообще в те дни ни Автономова, ни его армии в городе не было. Простой народ героически защищал город, и всё. Так выходит по Полуяну.

Примерно в том же русле ведёт свои рассуждения и исследователь Григорий Васильевич Ладоха, говоря о высоком уровне самоорганизации масс при полном отсутствии вменяемого командования. Красногвардейские отряды воевали, конечно, но «на свой страх и риск»: когда хотели – наступали, когда хотели – отступали. И никто им был не указ.

И. Л. Хижняк и вовсе обвиняет Автономова в полной военной бесталанности. Ещё на подступах к Екатеринодару, мол, мог разбить Добровольческую армию, и не разбил, не попытался даже.

Но дальше всех в очернении нашего героя заходит писатель Артем Весёлый[24]. В своей книге «Россия, кровью умытая» ситуацию он изображает так: «главком-гимназист» Автономов пьянствует сутками напролёт, изнемогая от тяжёлого похмелья по утрам, а обороной занимаются всё те же горожане и иногда – Сорокин.

Правда во всем этом одна: горожане действительно вскоре проявят чудеса героизма и защитят родной город всем миром, от мала до велика. Одни будут держать оборону в окопах, стреляя из винтовки впервые, другие – ползти к окопам под пулями с питьём и провиантом. И добрая половина из них погибнет.

Не исключено, конечно, что в первые мгновения решительного наступления корниловцев волю Автономова сковали кандалы страха. А мысль о том, что сам он полководец по случаю, и бойцы его, по сравнению с воинами врага, – шпана с рогатками, могла накрепко замкнуть эти кандалы.

Железными, неразрывными, казалось, шеренгами двигались белые на город. Профессионализм их был настолько высок, что одним своим видом они наводили ужас не только на горожан, но и на солдат революции. Последние не просто отступали, они именно бежали. И падали замертво от метких выстрелов в спины и головы. Раненых хладнокровно добивали штыками.

И всё же Автономов, не знающий толком поначалу, в каком количестве корниловцы наступают на них; понимающий, что армию его выкашивают сотнями, сам не поддается панике, не обращается со своим штабом в бегство.

Он видит и другое: есть силы, готовые защищать революцию, и эти силы обращают свои надежды именно к нему, как к главному командующему войсками, главному защитнику Екатеринодара.

«Когда Корнилов стал подходить к Екатеринодару, – вспоминает член филипповского ВРК Ищенко, – наш военно-революционный комитет послал главнокомандующему армией т. Автономову 600 тыс. патронов и 300 снарядов. Наши части в это время влились в общую революционную армию…»

К штабу потянулись многие, большими группами и малыми.

«Товарищи! Дайте нам оружие!»

«Мы готовы защищать город!»

Революционный энтузиазм одних поглощал страх других. И это давало шансы на победу.

Даёт о себе знать и Второй Кубанский съезд. Поначалу, правда, некоторые депутаты стали бросаться репликами: «А не конец ли это?» или «Сможем ли выстоять?» Особенно в этом отличается предводитель левых эсеров Пётр Яковлевич Балис, то уводящий свою фракцию с заседаний, то, после криков: «Предатели!», возвращающий её.

Автономов появляется на съезде и говорит, что не только армия, но и горожане готовы к борьбе. Всякие раздумья и перепалки прекращаются. Съезд принимает решение продолжить работу. Когда же заседания прерываются, многие депутаты берут винтовки и отправляются в окопы.

Для Екатеринодара наступал решительный момент. Как в военном, так и в метафизическом смысле. Карательная, захватническая, порабощающая белая стихия должна была вот-вот схлестнуться со стихией красной, вобравшей в себя истинно народные чаяния – равенства, братства, нового мира.