Отгремели победные марши, отшумели радостные приветствия, и улицы Екатеринодара пленила темнота. Идя сквозь неё, двое товарищей разыскивали третьего.

Горожане и бойцы вразнобой отвечали на вопрос о месте нахождения сорокинского штаба. Кто-то говорил: не знаю. Кто-то указывал на дворец наказного атамана. Кто-то загадочно отвечал: везде.

Дойдя до угла улиц Красная и Екатерининская, друзья остановились у гостиницы «Московская». Их привлёк яркий свет в окнах первого этажа, за стеклами наблюдалось отчаянное мельтешение людских силуэтов.

«Когда зашли сюда, – описывает дальнейшее Гуменный, – в большом зале гостиницы увидели оркестр музыки. В большом кругу собравшихся бойцов Сорокин с другими штабными исполнял на кинжалах наурскую. Как только заметил нас, не прекращая танца, с гиком, с кинжалами, танцуя, подошёл к нам, начал обоих целовать и поздравлять с победой. После этого он предложил танцевать желающим, а нас усадил за стол, просил ужинать и не беспокоиться за город… Комендант города, Золотарёв, патрули и охрана на месте. Все бойцы предупреждены, чтобы ночь была использована только для отдыха».

Он бы, конечно, мог закатить начальственную истерику, Автономов. «Что это за пьянка в центре города в военное время?» «Почему не согласовано со мной назначение коменданта?» и прочее, но делать этого не стал. Дипломатично и мягко он напомнил присутствующим, кто здесь командующий, а кто его помощник.

Поздравив штабных с победой и отужинав, он приказал всем разойтись спать, а Ивана Лукича попросил проследовать за ним в комендатуру. Грустно вздохнув, тот допил шампанское и подчинился.

В комендатуре обнаружилось множество граждан, явившихся со своей бедой. Принимая их, Автономов узнал, что, покидая город, представители прежней власти взяли в заложники тридцать шесть большевиков и увезли с собой в черкесские аулы, а часть из них осталась сидеть в тюрьме. И ладно бы только это.

Немало горожан было арестовано уже сегодня, по приказу коменданта Золотарёва. Арестовано без всяких разбирательств, незаконно. Автономов освободил их.

Командующий осознал отчётливо: город взят легко, да, но удержать его будет тяжеловато. И в очередной раз пожалел о том, что город занят фактически в нарушение его приказа, без его участия.

Золотарёв объявил себя не только комендантом города, но и начальником гарнизона. Сделал он это, как только вошёл в Екатеринодар. В первый же день этот тип отличился как массовыми арестами, так и массовыми обысками в квартирах, устраивая банальные разбои. Он точно мстил Екатеринодару за не доставшиеся ему караваи, цветы и прочий почёт при взятии города. Свой штаб он разместил в одном из многоэтажных домов в центре и выставив из окон пулемёты, превратил дом в неприступную крепость. Гулял он при этом во всех ресторанах, точно соревнуясь с Сорокиным. Соревнования эти нередко приводили к трагическим последствиям.

«…в гостинице „Европа“, – вспоминает Гуменный, – гуляют штабные Сорокина и Золотарёва. За выпивкой спор: кто первым вошел в Екатеринодар? Спорил Золотарёв с Сорокиным. Дело дошло до оружия. (Комиссар. – С. П.) Коновалов, надеясь разрешить вопрос без оружия, становится посреди спорящих с фразой: «Неужели нельзя выяснить этот вопрос другим способом?» Тут же падает. Чья пуля? Сорокина или Золотарёва? Пусть скажет хиромант или цыганка-гадалка…»

Узнав о случившемся, Автономов издал приказ о немедленном изъятии и уничтожении спиртного в городе. Золотарёв в ответ организовал многолюдный митинг, выступив на нём.

Суть его выступления была такова: пока он и его бойцы страдали от холода и голода в окопах, буржуи пили и гуляли здесь, теперь и трудовому народу требуется отдохнуть. А кто-то велит все спиртное вылить, предать земле! Не контрреволюция ли это? Не издевательство над солдатом? Ведь спирт, водка, коньяк, в условиях военного времени, есть лекарство, медикамент. И уничтожать спиртное в такой обстановке – тягчайшее преступление.

Отбивая 15 марта телеграмму Ленину: «Последний оплот контрреволюции г. Екатеринодар сдался без боя 14 сего года марта», об установлении Советской власти Автономов вождя революции не уведомлял. Военных представителей здесь было полно, да. Тот же Золотарёв, тот же Бушко-Жук, вошедший в Екатеринодар со стороны Новороссийска, прочие руководители отрядов-штабов. Несмотря на поведенческие и политические различия, все они были едины в одном – каждый мнил персонально себя Советской властью и подчинялся Автономову только на словах. Советской власти в городе не было.

Что удавалось в эти дни Автономову, так это не допустить падения города в пропасть окончательного беспредела. Патрули золотарёвцев были усилены бойцами Юго-Восточной революционной армии. Принимались меры и для наведения дисциплины в своих рядах. Одной из таких мер стала посылка загулявшегося в Екатеринодарских ресторанах Сорокина под станицу Кореневскую, где по слухам появились корниловцы.

Что всё-таки мешало Автономову навести в городе порядок не относительный, но железный, расправиться с тем же Золотарёвым, немедленно влить в свою армию все войска и установить в Екатеринодаре Советскую власть?

Во-первых, несмотря на должность командующего, он всё ещё оставался всё тем же «левым казаком», демократом, полагавшим, что со своими нужно разговаривать, своих нужно убеждать, а не трясти перед их носом наганом.

Во-вторых, Сорокин. Автономов был вынужден прислушиваться к старому товарищу. Кроме как на Сорокина здесь положиться было не на кого. А Сорокин, невзирая на конфликты с Золотарёвым, был сторонником того, чтобы договориться с этим чудаком, а не уничтожать. «Бог знает, Саша, может перепьётся и перебесится, а мы потихоньку дисциплинируем его отряд». И в этом была своя логика – столкновение грозило крупным военным конфликтом, в который могли втянуться и представители других отрядов. А поблизости бродят банды Филимонова-Покровского, да и Добровольческая армия вот-вот появится здесь.

Ну и, в-третьих. Автономов как юрист понимал, что политически на Кубанской земле он пока не легитимен. В мандате Антонова-Овсеенко положений о том, что он может учреждать органы Советской власти в любом городе России, не имелось. Его должна была признать здесь официально своя Советская власть, Кубанская. А её всё не было. И он начал искать контактов с т. н. «представителями городского актива», теми самыми революционерами (большевиками, меньшевиками, анархистами и эсерами), которые были освобождены им из тюрьмы.

Удивительно, при этом Полуян и сотоварищи переезжать из Армавира не торопились.

Так, из протокола заседания Областного исполнительного комитета съезда казачьих, крестьянских, солдатских, рабочих и горских депутатов № 18 от 17 марта 1918 года следует, что исполкомом принято предварительное решение о переезде в Екатеринодар. И почему-то 26-го, согласно протоколу № 26, депутаты собираются ещё раз и решают, что называется, окончательно: «грузиться и переезжать». В Екатеринодаре они появляются только в конце месяца.

Впрочем, такими нерасторопными оказались не все представители комитета. Дня через два-три после взятия города у Автономова снова появляется Мос. Ему поручено начать работу по созданию временных органов власти и подготовке второго съезда Кубанских Советов, который уже и создаст органы постоянные. Есть у Моса и собственная идея – привлечь к советскому строительству Автономова и встроить в систему власти. Ведь за этим человеком – армия, а она не может быть сама по себе, она должна быть с народом и его Советами. Поэтому, первое, что делает Мос – помогает командующему встретиться с представителями того самого «городского актива».

Автономов выступает успешно, по выражению Гуменного, «в духе Интернационала». Он быстро оценивает политическую разношерстность собравшихся (большевики, меньшевики, левые эсеры, анархисты) и говорит о том, что идеологические разногласия должны остаться в стороне, нужно объединиться и ударить всем миром по гидре контрреволюции, которая со дня на день может приблизиться к Екатеринодару.

Речь его была принята «на ура». Лишь один из присутствующих, некто тов. Мальцев, назвал выступление Автономова неправильным ввиду того, что настоящим революционерам с эсерами и меньшевиками не по пути, нужно разобраться сначала с ними, а уж потом… Ему быстро затыкают рот (и большевики, и меньшевики, и эсеры), называют его критику несвоевременной и выражают полное доверие Автономову. Более того, в процессе создания временного Областного Военно-революционного комитета был сформирован Президиум, председателем назначили Автономова. В кратчайшие сроки создали и временные комиссариаты: Продовольствия, Народного хозяйства и т. д.

В те же дни Автономов выехал к соседям, в Терскую республику и представился руководству Терского Совнаркома. Вместе они проехались по нескольким станицам и селениям, Автономов выступил там с митингами, призвав казаков и горцев вливаться в ряды Красной Армии. Посетил он и 113-й полк 39-й дивизии, чьи солдаты осели в Пятигорске, Минеральных Водах и прочих местах, отступая с Кавказского фронта.

Выступив перед бойцами, командующий заявил, что теперь они находятся в двойном подчинении – его, Автономова, и терских властей, т. к. он, Автономов, находится далеко (в Екатеринодаре), а они, терские власти, – рядом. Командиры пообещали выполнять все приказы беспрекословно, и случай, подтверждающий это, не заставил себя долго ждать.

Через Терскую республику продолжали ехать эшелоны. Вагоны их были набиты солдатами, покидающими фронты Первой мировой. Выбираясь с персидских земель, они оказывались на землях Бакинской губернии. Там эшелоны должны были разоружиться (таково было требование Бакинского Совета) и потом уже следовать дальше.

Так всё и катилось поначалу. Эшелоны сдавали оружие, бакинцы разрешали дальнейшее движение, и радостные солдаты под песни и стук колес возвращались на Родину.

Однако в начале марта 1918 года стало не до песен. На линии «Баку – Гудермес» участились бандитские нападения на поезда, и командиры очередного эшелона призвали бакинских товарищей войти в их положение: как же мы поедем без оружия? Погубят нас абреки!

Представители Совета пошли служивым навстречу:

– Хорошо, езжайте. Но на станции Червлёная сдадите оружие нашему бронепоезду!

– Обязательно сдадим! – поклялись командиры, и эшелоны тронулись в путь.

Бронепоезд пустили следом.

«…дорогою, – сообщала газета «Народная власть», – эшелоны раздумали выполнить своё обещание сдать оружие, стали распродавать оружие и патроны, а со станции Червлёная, пройдя под защитою броневика опасные участки пути, стали от него удирать…»

Удирали ребята от бронепоезда креативно. Железнодорожникам на станциях они говорили, что этот бронепоезд корниловский, он гонится за ними, его нужно остановить, а ещё лучше – уничтожить.

Слух о корниловцах распространился по всей железнодорожной ветке, и когда бронепоезд, обогнав эшелоны, очутился на станции Минеральные Воды, его тут же взяли в кольцо местные красногвардейцы из отряда тов. Башкатова и железнодорожные рабочие. Оказать сопротивление команда бронепоезда не решилась – на станции было полно народа, включая женщин и детей. Затеяли переговоры. Пока они шли, несколько вагонов бронепоезда отцепили и пустили по рельсам самокатом. Затем проворные красногвардейцы принялись снимать с бронепоезда пулемёты.

Терский Совнарком узнал от Бакинского Совета о случившемся и вышел на связь с Автономовым. Тот, по счастью, до Екатеринодара ещё не доехал, а находился в Армавире. Эшелоны были встречены им лично, и после «пары ласковых» были разоружены. Часть оружия Автономов вернул Бакинскому Совету, направив в Червлёную, другая часть укатилась в Екатеринодар, где очень скоро могли начаться бои с Корниловым. После Автономов вызвал к прямому проводу Башкатова и потребовал вернуть бронепоезд его команде.

Приказ тут же выполнили, команде принесли извинения, а вот принести и привезти остальное оказалось сложнее. Какой-то вагон бронепоезда повредили, какой-то сошел с рельс. Словом, бронепоезд нужно было собирать заново.

Его собрали через два месяца, он оказался раза в два мощнее прежнего и настолько понравился Терскому Совнаркому, что его решили… оставить у себя. Бакинские товарищи протестовать не стали. Ведь не совсем уже было понятно: их это поезд или, пересобранный заново, всё-таки не их. Сошлись на том, что пребывание бронепоезда на Терской земле – дело временное. Ведь скоро, надеялись бакинские большевики, всё будет едино.

Прежний состав команды, состоявший из армян, представителей революционной партии «Дашнакцутюн», был усилен русскими пролетариями и одним китайским. Поезд, в связи с этим, получил название «Интернационал». Потом его стали называть «III Интернационалом», и, с мая по июль, он стал основной броневой силой республики.

…Но вернёмся из июля в март 1918-го.

Одновременно с налаживанием отношений с терскими товарищами Автономов попытался провести переговоры с Филимоновым. Нужны они были для того, чтобы освободить находившихся в его плену большевиков.

Автономов и Шовгенов написали письмо Филимонову. В нём атаману предлагалось освободить заложников и прекратить всякую борьбу. Шовгенов вызвался передать послание лично, т. к. хорошо знал не только нужные тропы, но и жителей черкесских аулов. Вместе с Шовгеновым Автономов направил Гуменного. До места они добрались быстро.

«Когда тачанка, – вспоминал Павел Степанович, – остановилась около ревкома (аула Шеленджий. – С. П.), вокруг нас сразу же собрались черкесы разных возрастов, были даже муллы. Нас пригласили в дом. Черкесы расспросили Моса, а потом рассказали ему о своей жизни. Когда они узнали, что мы направлены в штаб белых, то пришли в страшное волнение. Старики категорически запрещали нам ехать к генералу Филимонову. Они заявили, что не пустят ни Моса Шовгенова, ни меня на верную гибель. С их доводами нельзя было не согласиться… Мы показали письмо, адресованное Филимонову. Тогда старики решили послать с этим письмом двух черкесов. Им белые ничего не сделают, а видных членов Кубанского Советского правительства наверняка расстреляют. Письмо сразу же было отправлено…»

Филимонов, успевший за столь непродолжительное время пребывания в горах озвереть основательно, уже к тому времени расстрелял двадцать шесть заложников. И посланцев из аула Шенджий, по идее, ждала та же участь. Но выслушав их и поняв, что эти горцы совсем на большевиков не тянут, всего лишь почтальоны и не более, атаман велел их попросту высечь.

…Пока же происходил малоприятный для гонцов разговор с белыми, старики-шенджийцы тепло принимали красных. Усадив их на мягкие ковры, угощая горячими лепешками и душистым чаем.

Мос рассказывал землякам, что такое Советская власть и что она несёт народам; насколько страшна гидра контрреволюции, и кто тот Геракл, что снесет ей все головы. Под Гераклом явно подразумевался Автономов. Представив, по-видимому, главкома непомерных размеров и силы богатырем, расчувствовавшиеся старейшины передали ему внушительных размеров древний кинжал с позолотой на рукоятке.

Шовгенов вручил его Автономову сразу, как только они вернулись в Екатеринодар, подарил, в знак дружбы между адыгейским и русским народами, как символ веры адыгов в скорую победу над контрреволюцией, которую и должен одержать этот интеллигентный молодой казак.

Щедрый подарок зафиксирован на нескольких фото. На них отчетливо видно, что длинный кинжал явно не по размеру невысокому командующему. Пусть прямой, а не изогнутый, клинок его как бы до сих пор символизирует вопрос: справишься ли ты с этим большим и серьёзным военным делом, за которое так резво взялся?

А, хорунжий Автономов?

* * *

1 апреля 1918 года в Екатеринодаре открылся Второй Кубанский съезд Советов. Полуян и все остальные советские работники наконец-то перебрались из Армавира в Екатеринодар, и теперь нужно было продолжить советское строительство, заменить временные органы власти на постоянные и обозначить новые цели.

Автономов приветствовал собравшихся от имени революционных войск ни много ни мало… Северного Кавказа. В протоколе он уже отмечен как «главнокомандующий этих войск».

Съезд против такого повышения не возражал. Повысился и статус Сорокина: он теперь занимал прежнее место своего товарища и становится командующим Юго-Восточной революционной армией.

В первых своих словах Автономову, как и на встрече с «городским активом», пришлось ещё раз призвать собравшихся к единству. И повод для этого был: как только съезд начал работу, так сразу же левые эсеры стали рассуждать о необходимости отмены Брестского мира, что означало не только конфликт со своими большевиками, но и ожидаемые «трения» с российским Совнаркомом. Автономов мягко осудил это. Он напомнил о страшном враге, наступающем на Екатеринодар. Враг жесток и хитёр, и дрязги в Советах ему только на руку. А потом перешёл к патетике:

«…Позвольте выразить глубокую радость, – говорил Автономов, – что мы дожили до того счастливого момента, когда свободно можем заседать вот здесь и обсуждать вопросы нового счастливого строительства… Это счастье куплено дорогой ценой, ценой жизни наших братьев и сыновей, несмотря на это, ряды нашей социалистической армии не редеют. Армия растет, дух её крепнет, ибо она глубоко верит в свою победу. Она надеется, что когда здесь будут окончательно разогнаны последние чёрные тучи, до сих пор заслонявшие трудовому народу яркий свет свободы и счастья, революционная армия пойдет разгонять эти тучи и в другие места…»

Это уже – моральная сторона дела.

Под «другими местами» Автономов понимал Черноморье и Терек. Эти места, с аппетитом облизываясь, прощупывал своим зорким взглядом турок. Германский союзник, предприимчивый тип, тот жаждал не только черноморских портов, ему хотелось как можно больше Кавказа. И неплохое подспорье было у него: муллы! На их помощь рассчитывал турок, надеясь, что те раскочегарят исламские настроения и поставят под зелёные знамена тысячи горцев, направив их на войну с неверными.

Обо всём этом знал Автономов. И понимал, что без единой армии нельзя защитить этот край от врагов.