Двадцатые числа февраля 1918 года стали днями сокрушения калединщины. Или посткалединщины, так правильнее будет сказать. 11 февраля Алексей Максимович, осознав, наконец, что народ Дона не с ним, кончает свою жизнь выстрелом в сердце. Войсковым атаманом становится А. М. Назаров, но слишком силён был вихрь революции, и рожденная от политического брака Каледина и Богаевского идея единства казачества, оказывается дитём без плоти. Девочка из песка, она разлетается пылью по бескрайним донским степям.

25 февраля советским становится Ростов. 26-го в Новочеркасск со своим отрядом входит Голубов. Он арестовывает Назарова, его помощника Волошинова и разгоняет Малый круг.

Не победа ли это казачьей революции, о которой мечтал совсем недавно Николай Матвеевич с другом своим – Сашей Автономовым? Похоже на победу.

Да, город взят, но враг – даже не тронут. Враг ушёл в свой поход. Точнее – враги ушли в свои походы.

Алексеев и Корнилов повели Добровольческую армию на Кубань, а походный атаман П. Х. Попов призвал тех, кто продолжал считать себя калединцами, скрыться в холодных калмыцких степях. Три-четыре тысячи присоединились к нему: донские офицеры, казаки, юнкера, студенты – боевая сила и в качестве «прицепных» – буржуа да политиканы.

Как известно, у Попова были переговоры с корниловцами.

«Ведь мы только что были одной силой! – укоряли те походного атамана. – Это – раскол, вред общему делу! Двинемся на Кубань вместе, атаман, и нанесем оттуда мощный, сокрушительный удар по Советам!»

Попов отвечал отказом: остаёмся в Области. Остаёмся, чтобы продолжить борьбу. Корнилову нужна вся Россия, Попову – только Дон. На том и разошлись.

А потом напомнила о себе Первая мировая война.

Ещё в декабре 1917 года в Брест-Литовске начались мирные переговоры между представителями Советской России и доставшихся ей «по наследству» врагов. Было заключено перемирие. Дальше дело не шло. Большевикам предлагали расстаться с рядом территорий, а они, надеясь, что вот-вот полыхнет революция в Германии, всячески увиливали от конкретных решений. Тогда противник стянул к границам России войска, и 18 февраля 1918 года, представитель германского командования, генерал Гофман заявил о прекращении перемирия. «На два дня», – загадочно уточнил генерал.

Тогда же, в феврале, лидеры Центральной рады побежали на поклон к немцам и австрийцам. Лишившиеся ряда крупных городов, включая Киев, и поддержки народных масс, они принялись отчаянно выклянчивать военную помощь, обещая за это всё, что угодно: от сала до земли.

Десять дней, если не больше, телеграф, как утверждает Антонов-Овсеенко, «захлёбывался» от разного рода сообщений: «18 февраля немцами занят Двинск», «Кайзер движется в сторону Гомеля», «Возле Ровно австрийцы сконцентрировали большие полчища», «…немцы вышли к Нарве», «…среди рабочих и солдат города Нарвы огромный подъём духа… в дивизии приняли единогласно: встать на защиту революции».

И следом за этим: «24 февраля в 4.30 м. утра Совет Народных Комиссаров постановил: условия, предложенные Германским правительством, принять, выслать делегации в Брест-Литовск…»

Дело шло к Брестскому миру. Советская Россия должна была расписаться в том, что готова смириться с территориальными лишениями и военными унижениями. Всем известная страница истории, «позорная», лишний повод господам антисоветчикам упрекнуть большевиков в предательстве, раздаривании территорий и т. д. Но… Подписание этого, по меткому замечанию Ленина, похабного мира на самом деле не означало, что как написано, так и будет. Ведь на заборе тоже написано. И обещать – не значит жениться. Ильич попытался разыграть свою комбинацию. Об этом господа критиканы почему-то помалкивают или же в силу ограниченности своей – не знают.

Ленин приказывает Антонову-Овсеенко срочно перебросить все подчиненные ему войска на украинскую территорию.

Логика приказа подразумевает два варианта действия:

1. «Война открытая»: если немцы и австрийцы, вошедшие уже на российскую территорию, в очередной раз «передумают» замиряться, части Антонова-Овсеенко примут открытый бой. С учетом количества и выучки врага, людей для сражений нагнать в те же украинские степи нужно было как можно больше.

2. «Скрытая война»: мир заключен, Советская Россия отказывается от ряда территорий и признает независимость той же Украины. Одновременно и неофициально организовывается народное сопротивление. Боевой костяк движения сопротивления должны были составить отряды Антонова-Овсеенко.

При этом, на случай упреков немцев в нарушении мирного договора, ответ был заготовлен: «Воюем с вами не мы, а Советская Украина. Украинская Советская Народная Республика (не путать с самостийной УНР). Нам они не подчиняются. У них своё независимое правительство – свой, ЦИК, Народный секретариат, так что – все вопросы к ним, господа интервенты».

Так оно, собственно, и вышло. Однако произойдёт это всё чуть позже, а пока…

Антонов-Овсеенко отдавал последние распоряжения в Ростове-на-Дону.

Попова, по мнению Антонова-Овсеенко, должны были разбить бойцы Донревкома, Корнилова – Сиверс. Для решения этой задачи тому были переданы несколько полков Автономова.

Последнему же предписывалось следующее:

«Тов. Автономову. Командующему Юго-Восточной армии. Командование над революционными частями, действующими в районе Сосыка-Ейская, мною передано тов. Сиверсу. Вы отправляетесь в Тихорецкую и далее для организации района Великокняжеская – Тихорецкая – Ставрополь, для подготовки наступления на Екатеринодар».

Эта телеграмма была направлена Автономову, и тот уже облегчённо вздохнул, подумав было, что не предстоит ему опять воевать на два фронта.

Но в тот же день вся наступательная концепция поменялась. В штаб Антонова-Овсеенко поступило несколько тревожного содержания депеш о наступлении немцев. Он спешно собрал в Ростове Саблина и Сиверса, и на этом совещании было единогласно решено уводить войска на север, для защиты Петрограда от кайзеровского вторжения[23].

Автономову снова предстояло два «свидания»: с войсками Филимонова – Покровского и Добровольческой армией Корнилова – Алексеева. Как именно и в какой последовательности их надлежало раздолбать, Антонов-Овсеенко не уточнял, единственное, чем он мог помочь своему протеже, так это призвать силу с небес.

Всё тем же 28-м февраля Антонов-Овсеенко телеграфирует командиру воздушной эскадрильи Н. А. Ласкину:

«Отправьте несколько истребителей для уничтожения колонны корниловцев, идущих по дороге из стц. Ольгинской через Хомутовскую и Кагальницкую, проверьте и направление от Ольгинской на Манычскую. Корниловцы идут подводами, истреблять их без пощады…»

* * *

Тихорецкая. Новая встреча Автономова с кубанскими революционными властями.

Это уже была совершенно другая встреча. Областной исполком советов представлял в тот день не подозрительный Полуян. Перед Автономовым, доброжелательно улыбаясь, сидел горский революционер, первый большевик-адыг Мос Шовгенов с группой товарищей.

С первых же минут Автономов ощутил не просто уважительное отношение со стороны Шовгенова, что так свойственно людям с Востока. Он почувствовал искренний интерес к своей персоне. Разговор заладился сразу. И встреча эта стала началом большой дружбы.

Почему? Горец и казак, партийный и беспартийный, взрослый муж с густыми, черными усами, переходящими в бороду, и безусый молодой человек в очочках.

«…высокий лоб, большие, яркие глаза. Они светились добротой, привлекали…» – такое описание дают адыгейскому революционеру авторы книги «Мос Шовгенов» Л. Плескачевский и А. Шеуджен.

Добродушие было свойственно и Александру и Мосу. Добродушие и отсутствие высокомерия. Другим же полем взаимного притяжения можно уверенно назвать другую особенность их характеров – юмор.

Плескачевский и Шеуджен упоминают в своей книге случай экспроприации муки у предпринимателей Армавира зимой 1918 года. Мука была необходима, чтобы испечь хлеб и накормить им революционных бойцов – защитников города, запасы провианта у них кончались.

«…Свой обход Мос решил начать с мельницы Зейналова… Хозяина не было, за широким столом сидел старый конторщик, рядом в кресле утопал толстенький господин (управляющий).

– А, Мос Хакарович, – обрадовался конторщик, – с чем пожаловали? Какие новости?

– Да особых новостей нет… Разве… В городе – Советская власть».

В беседу вламывается молчащий доселе толстяк. Хозяина, мол, нет, и я здесь за главного. Когда Мос просит у него для нужд Советской власти пять тысяч пудов муки, тот отвечает, что и пуда нет, равно как и Советской власти для него не существует. Буржуй впадает в истерику:

«…– Хамы, скоты!.. Забыли, как вас пороли?

– Нет, не забыли, – угрюмо ответил Мос».

А потом добавил, что хоть сейчас телесные наказания и запрещены, но специально для господ предпринимателей запрет можно отменить. На время, конечно же. Сказано это было со спокойной улыбкой, всё в той же угрюмо-ироничной форме.

Попыхтев и побурчав, управляющий вынужден был согласиться и пять тысяч пудов предоставить, но шутки ещё не кончились.

Он решил обратиться ко всем армавирским купцам от имени управляющего с просьбой помочь Советской власти.

«Всеми силами, – писал под диктовку Шовгенова конторщик, – стараясь облегчить победу революции, выделяем для революционных войск безвозмездно пять тысяч пудов муки и призываем всех последовать сему благому делу».

Наверняка, трясясь от страха и обильно потея, толстяк-управляющий подписал обращение.

«…– Я могу удалиться?

– Вам не нравится наше общество? – любезно осведомился Мос».

…Вспоминая саркастические выпады Автономова против своих политических противников на Войсковом круге и Казачьем съезде, можно подметить лишний раз и его тягу к иронии, но вряд ли будет правильным утверждать, что именно чувство юмора было их общей чертой. Обладатели этого качества сближаются не всегда. Юмор ведь штука тонкая, как и Восток, многогранная и где-то даже могущая вызвать неприятие одного «носителя» к другому. Вечно гогочущий балагур не всегда поймет спокойного остряка, что редко, но метко выдает «юмор с серьёзным лицом».

Первый второго посчитает скучным, второй же к первому применит пословицу «смех без причины – признак дурачины». У Автономова и Шовгенова был юмор ближе к типу второму: с лукавой улыбкой на устах мог шутить и тот, и другой. Шутить в серьёзные моменты, вселяя в оппонента не ужас, но тревогу. Так что не о чувстве юмора нужно вести речь, о способе – в нём они оказались схожи.

Увидев в Автономове отражение части себя, Шовгенов не воспринял его мальчишкой-гимназистом, волею судьбы ставшим командующим Юго-Восточной революционной армии (именно так о командующем заговорят скоро недоброжелатели). Перед Мосом искрила сама молодость, и её искры возгорались пламенем победы, пламенем нового мира. Революционер с 1905 года, Мос впервые, наверно, наблюдал казака-революционера. Ему, старому подпольщику и агитатору, приходилось раньше сталкиваться с другими казаками – держимордами и нагаечниками, а тут…

Совершенно другой казак был напротив, человек, влюблённый в революцию так сильно, как может быть влюблён молодой человек с открытым сердцем в прекрасную девушку, ставя знак равенства между ней и своей жизнью.

Те же восторженные впечатления вызывал и Мос у Александра. Большевик-горец! Таких тот тоже не встречал. И ни малейшего налёта национализма. То, что русские и адыги братья, и у них один путь – плечом к плечу против князей и буржуев, Шовгенов повторил неоднократно.

К тому же оба были по-своему людьми неравнодушными к исторической науке, и версии если не о родстве, то какой-то ментальной близости черкесов и казаков (ведь называли же казаков то черкасами, то черкесами в старых письменах, а тут ещё и городок Черкасск, что Старочеркасская ныне, и город Новочеркасск) не могли не разогреть обоюдного интереса.

С непомерной жадностью всматривался Автономов в своего собеседника. Его добрые глаза таили в себе совершенно новый, малознакомый ему мир гор и аулов. Знал бы Автономов, что через какие-то четыре месяца этот мир станет для него средой обитания, он бы задал множество вопросов, но сейчас был вопрос только один: чью стороны займут горцы?

Шовгенов ответил, что часто бывает в аулах, ведёт агитацию, и многие из горской бедноты тяготеют к Советской власти. Но нельзя сбрасывать со счетов верхушку. Князья и помещики льют в уши народа всяческую контрреволюционную грязь и, пользуясь дремучестью его, необразованностью, пытаются натравить адыгов и другие народы на большевиков. Поэтому медлить нельзя: как только Екатеринодар будет взят, заявил Мос, нужно со всей серьёзностью подойти к агитационной работе среди горского населения.

Когда перешли к вопросам чисто военным, Шовгенов рассказал, что сейчас, наконец оправились от ударов войск Краевого правительства революционные отряды из Новороссийска, Майкопа, Туапсе и других мест. Все эти силы готовы к наступлению и ждут приказа.

Автономов поведал об успехах отрядов Сорокина. Бойцам Ивана Лукича удалось вышибить покровцев не только из Выселок, но и из других стратегически важных станиц. Настроение у солдат и казаков боевое. Путь на Екатеринодар фактически открыт.

На прощание они крепко пожали друг другу руки. Наступать решили 12-го.

* * *

По мнению Автономова, Екатеринодар необходимо было поначалу взять в кольцо и уже после, одновременно сжав его, войти в город. Решение было доведено до всех командиров: как своих, так и подчиненных Кубанскому областному исполкому.

Осуществление такого плана позволило бы избежать излишнего кровопролития (одновременное проникновение в город со всех сторон давало шанс на то, что филимоновцы поймут бесперспективность обороны и сдадутся). К тому же Автономов хотел войти в столицу Кубани с первыми рядами своих бойцов, дабы избежать мародерства и грабежей, как это было в Ростове.

Наступали так. Отряды Сорокина двигались с севера, за ними следовал с другими отрядами Автономов. Западное и южное направления обеспечивали силы, подчиненные областному исполкому Советов: под командованием Зоненко и Ковалева с запада и Бушко-Жука – с юга. С востока же наступали соединения Фёдора Золотарёва – человека бывалого в плане криминального прошлого, участника некогда знаменитой в этих местах бандитской шайки «Степные дьяволы».

14 марта Сорокин должен был остановиться у станции Динская, что совсем близко от города, и дождаться Автономова. Но, добравшись до станции, Автономов увидел не сорокинцев, а рабочих, которые радостно размахивали красными знамёнами, стоя на заборах и крышах завода «Саломас».

Рабочие поведали командующему, что ещё вчера представители «кубанской элиты» вместе со своими войсками бежали из Екатеринодара, и где-то час назад Сорокин вошел в город.

«Поначалу Автономов не мог понять невыполнения его приказа Сорокиным, – так комментирует эмоции молодого командующего Гуменный, – но чувство радости такой лёгкой победы победило гнев…»

Коль не было в городе врага, разумно рассудил командующий, то и смысла осаждать город не было. Конечно же ввиду не столько субординации, сколько дружбы, Сорокин мог бы и подождать его до вечера. И на добрых скакунах, под красными знамёнами и звуки военного оркестра они бы въехали в город вместе. Почему же старый друг поступил иначе? Тщеславие? Да. Но направлена оно было не против Автономова.

Отряды Сорокина и Золотарёва подошли к Екатеринодару вместе. О том, что врага в городе нет, они тоже узнали одновременно. Золотарёвцы дёрнулись было вперёд, но узревший это Сорокин не пожелал ронять честь революционного мундира: части Юго-Восточной армии не могли входить в город после кого-то. Сорокинцы обогнали золотарёвцев. Первым достались главные караваи и цветы, а до вторых долетело лишь эхо радостных приветствий.

…– Надо ехать быстрей, – заключил Автономов, – найти Сорокина и принять меры, чтобы граждане, ожидавшие Советскую власть, не разочаровались бы её приходом.