На Тихорецкую бронепоезд Автономова прибыл к вечеру 15 февраля. Не успел паровоз выпустить с грозным шипением пар, как в дверь штабного вагона решительно постучали. Распахнув её, командующий увидел стоявшего на перроне субъекта в серой шинели. Сквозь вечернюю мглу, снегопад и стёкла пенсне Автономову удалось разглядеть и узнать старого знакомца: им оказался ещё один товарищ по «левой группе» – бывший военный фельдшер, кубанский казак Павел Степанович Гуменный.
Градус встречи был не ниже, чем у сорокинской. Представьте только: вы молоды и созидаете самое важное дело своей жизни. Вы окружены своими, но это всё новые свои, и тут появляются старые. Один за другим. Выбрасываясь парашютистами с воздушного борта вашего прошлого.
Чего уж говорить о чувствах гостя: старый товарищ перед ним! Товарищ, но… большой уже, не чета ему человек. Кто он теперь для него? Как обратиться к такому? Уж не ваше ли благородие? Нет, конечно. Командующим он стал, но и своим остался.
– Киев и Новочеркасск всегда останутся в памяти, – говорит Автономов, и последние сомнения отпадают.
Павел Степанович рассказывает о себе. Вот уже пару месяцев, как он – комиссар станицы Невинномысской, а с недавних пор – делегат Первого Кубанского съезда Советов. Член областного исполнительного комитета советов.
Командующий слушает его внимательно. Ранее ни о съезде, ни об Исполнительном комитете Совета он ничего не слышал.
Съездом руководит Ян Полуян, докладывает Гуменный. Проходит съезд в Армавире, собрались Советы тех мест, что не заняты войсками Краевого правительства.
А вот дальше начинались нюансы. Утверждать, что население всецело за большевиков нельзя, признался товарищ Павел, и то, что он сообщил дальше, быстро спустило молодого командующего с революционно-идеалистических небес на засеянную полями революционного же хаоса, землю.
Так, установив Советскую власть в Армавире, большевики разогнали действовавший там эсеровско-меньшевистский «Комитет общественной безопасности», и те тут же бросились по станицам уговаривать казаков свергнуть новую власть, как незаконную. Несколько раз Армавир был атакован. Поначалу атаки удалось отбить. Однако что будет дальше?
Да, у областного исполкома есть свои вооруженные отряды. Но не все они истинно революционны. Многие либо слабы, либо вожаки их весьма подозрительны.
Стоит, например, в станице Кавказской революционный отряд под командованием т. Никитенко. Что представляет из себя т. Никитенко? Парень крутой, хоть и не казак. Бывший портной и настоящий демагог, вот кто такой этот «т». Устраивает в станице грандиозные митинги, на которых рассуждает часами о своем понимании Советской власти, о том, что главное – это власть на местах и подчиняться никому не надо. Говорит, разумеется, страстно и убедительно, и лепит из народа послушное большинство, откровенно над народом потешаясь.
На одном из митингов он буквально загипнотизировал присутствующих, и те после каждого слова его восторженно выкрикивали:
– Точно!
– Верно, товарищ Никитенко!
– Правильно!
Посмотрел на свою паству т. Никитенко, усмехнулся и сказал:
– Чурбаки вы с глазами, дети с бородами, если вам сказать, что я – вместо смещённого царя, вы и в таком случае будете кричать: «Правильно!»
А ещё т. Никитенко всюду таскает с собой жену и оркестр. Он даже на съезде в Армавире выступал с оркестром, усадив жену рядом с собою. Выдаст цветистую фразу, взмахнет рукой, гремит оркестр. Кто-то из присутствующих на всякий случай аплодирует. Большинство – недоумевает.
Другая особенность его выступлений – после каждой реплики оратор снимал сначала шляпу, потом пальто и далее – пиджак, жилет, рубаху (до брюк вроде не доходило). Тем самым т. Никитенко демонстрировал желание отдать для революции всё. Но почему-то, экспроприируя богатства местных помещиков и буржуазии, отдавал по минимуму.
Руководителей и товарищей он не слушался. Более того, если те делали ему замечания, т. Никитенко обижался страшно.
Когда к нему приехал Гуменный, чтобы просить вооруженной поддержки, и протянул мандат с фамилиями и подписями руководителей съезда, Никитенко подчеркнул фамилии карандашом и нагло изрёк:
– Вот если не будет этих б… тогда я сам пойду и уничтожу гидру контрреволюции, а пока они там, пусть защищаются сами…
Павлу Степановичу сначала пришлось «включить дипломатию» и он попытался мягко убедить собеседника в необходимости оказать помощь:
– Товарищ Никитенко! О б… сейчас говорить не время. Надо спасать положение, спасать революцию, а когда революция будет вне опасности, можно поговорить и о них…
И когда даже эта фраза не возымела действия, Гуменный пообещал, что обратится за помощью к т. Автономову, т. Автономов не откажет. Тут уже честолюбие взяло верх над капризностью, и недовольный Никитенко приказал своим парням грузиться по вагонам.
Из всего рассказанного молодому командующему нетрудно было сделать вывод: лишние силы при взятии Екатеринодара не помешают, но всецело доверять таким «революционным отрядам» вряд ли можно.
Неплохо было бы взять в кольцо Кубанскую столицу, предположил он, есть ли здесь революционные силы, способные подойти к городу с другой стороны?
Гуменный ответил: да, со стороны Новороссийска с переменным успехом пробиваются войска черноморца Бушко-Жука, численностью около 20 тыс. человек: рабочие, солдаты, матросы, два бронепоезда.
Необходимость налаживания связи с областным исполкомом становилась всё более очевидной. Ведь одна из целей Юго-Восточной армии – взятие Екатеринодара, и, если удастся задействовать силы, подчиненные местным большевикам, вероятность успеха будет выше. И тут у этих двоих родилась идея: сделать Гуменного политкомиссаром штаба Автономова и связующим звеном между штабом армии и комитетом Полуяна.
Ну, а пока…
«После обеда, – пишет в своих воспоминаниях Гуменный, – Автономов спрашивает: „Не желаешь ли поехать на передовую линию? Там же повидаемся с Ив. Лукичом Сорокиным…“
Встретить Сорокина на фронте я был рад, и мы с Автономовым в его вагоне поехали на ст. Бурсак, где стоял отряд Сорокина.
Не успев поздороваться, Автономов торопил Сорокина: „Если есть чем, покорми! Хочется кушать, а у меня ничего не было даже дать гостю“.
Бойцы Сорокина находились в окопах около Выселок, а он со штабом помещался в зале вокзала. Бойцы принесли сало и буханку хлеба…»
Побеседовав со старыми друзьями и подкрепившись, Гуменный направился в Армавир, для организации встречи Автономова и Полуяна.
Как же проходила вооруженная борьба в районе станции Выселки?
В распоряжении Сорокина имелись: его конный отряд, отряд железнодорожных мастерских станции Тихорецкая и два батальона 154-го Дербентского полка. Также в боях принял участие т. н. Выселковский полк, вынужденный покинуть станцию под напором Покровского несколько дней назад.
Сам Покровский обладал силами, на первый взгляд, тоже боевыми: собственно его отряд, состоявший из офицеров и юнкеров, черноморский казачий полк и отряд конных чеченцев. Но эти силы были боевыми лишь на первый взгляд.
Не успев как следует организовать оборону Выселок, скороспелый полковник умчал в Екатеринодар для формирования т. н. Кубанской Армии. Столь серьёзное мероприятие совмещалось с пышными торжествами в его честь, пребывание в Екатеринодаре затянулось, и оставшиеся на позициях «покровцы» расслабились. Они, как будет вспоминать позднее атаман Филимонов, «очень при нём подтянутые, надели халат и прозевали появление большевиков». Иными словами, лишённые контроля со стороны начальства, устроили грандиозную ночную пьянку. Гуляли, как в самих Выселках, так и на станции Бурсак, что располагалась в стороне Тихорецкой.
Утром 14 февраля Сорокин ударил по Бурсаку и быстро вышиб оттуда врага. Враг бежал на Выселки. Туда же подтянулась покровская братия из Кореневской станицы.
Завязалась позиционная перестрелка. Она грозила затянуться надолго, вплоть до подхода других неприятельских отрядов, и в ночь на 16 февраля Автономов и Сорокин решают форсировать события.
Они поручают Кочубею разобрать железнодорожный путь, ведущий на Екатеринодар, и ударить белым в тыл. С этой задачей тот справляется блестяще.
Ночью его казаки разбирают рельсы, а утром врываются на конях в станицу с гиканьем и стрельбой. Такой выходки защитники этого рубежа почему-то не ждали. Ночью они, очевидно, перебрали со «снятием стресса» от первого боя, и объятия «зеленого змия» многим парализовали разум и многих лишили сил. Полупьяные, покровцы в панике бежали по улицам, падая кто от клинков кочубеевцев, кто от похмельного бессилия.
Не лишним оказался и разбор железнодорожного полотна.
«На станции стояли эшелоны с оружием, боеприпасами, обмундированием и продовольствием, – разъясняет её значение Крутоголов. – Опасаясь, что их захватят красные, белоказаки стали поспешно отправлять их в Екатеринодар. Но уйти эшелонам не удалось, за станцией, где рельсы оказались разобранными, они остановились…»
Покровцам пришлось отступить на самые окраины Выселок и закрепляться там. Было понятно: долго в обороне не продержаться, скорее всего они отойдут на свою «базу» в станицу Кореневскую, и тут выяснилось, что пускать их обратно в станицу нельзя. Куда угодно, но – только не туда.
К Автономову примчались работники загнанного в подполье станичного ревкома.
– Если банды Покровского вернутся в станицу, – тревожно сообщили они, – дело будет плохо. В станице склад 1-го Черноморского полка!.. Они могут вернуть его себе, дождутся прихода полков Бабиева и тогда…
– Организуйте охрану склада, – распорядился Автономов, – вооружите тех, кто поддерживает Советскую власть. Удерживайте склад до прихода наших войск…
После этого разговора Автономов приказывает одному из красных казаков-командиров, Григорию Мироненко выдвинуться со своим отрядом из станицы Раздольная на помощь товарищам. И не успел между ревкомовцами и покровцами завязаться бой, как конники Мироненко ворвались в Кореневскую и вышибли оттуда врага.
…Сам Автономов возвращается на Тихорецкую, где была назначена встреча с Яном Полуяном. Приезжает командующий вовремя, задержись он на лишние сутки в Бурсаке, свидание их могло бы быть основательно подпорчено.
Случилось так, что во время событий в районе Выселок, на Тихорецкой очутилась работница Кубанского областного съезда, соратница Полуяна, товарищ Яковлева. Она возвращалась из Ейска, где занималась организацией Советов, в Армавир, и решила задержаться на Тихорецкой, оценить боеспособность революционных войск и ознакомиться с настроениями бойцов.
Такое невинное занятие чуть не обернулось роковыми последствиями. Яковлева, хоть и блуждала по Тихорецкой, похожая на «комиссаршу»: кожаная тужурка, ремни, браунинг на боку, но подозрения у бойцов Автономова вызвала чуть ли не в первые минуты своего появления. Во-первых, такой «комиссарши» на Тихорецкой никто доселе не знал. Во-вторых, она слишком уж внимательно оглядывала вагоны, орудия и солдат, что могло означать разведывание обстановки в самом что ни на есть прямом смысле. Её приняли за шпионку и пустили за ней «хвост».
Яковлева остановилась на ночлег в какой-то конторе. Дождавшись, когда погаснет в окне свет керосинки, автономовцы заявились туда и обнаружили подозрительную гостью спящей на сдвинутых стульях. Под стульями были рассыпаны патроны, и это обстоятельство почему-то окончательно убедило бойцов в том, что перед ними не кто иная, как белая шпионка. Встать, гражданочка, следуйте за нами…
В ответ, разумеется, прозвучали реплики возмущения вместе с угрозами, и только появление вежливого командующего спасло пламенную большевичку от заключения, а то и от расстрела.
Спустя час-другой приехали Полуян, Гуменный и другие исполкомовцы. К разговору присоединились люди Автономова: Крутоголов и Балабин.
Суровый и смахивающий на быка, Полуян с удивлением, конечно, поглядывал на худощавого командующего-очкарика, с чьего лица не сходила добродушная улыбка.
Вот наши силы, товарищ Полуян, посмотрите в окно: рабочие, солдаты, казаки. Все, как один, готовы драться за революцию и умереть за неё.
Задумчиво и важно кивал Ян Полуян. Его раздирали противоречия. Странный командующий, странный казак. Ему бы на студенческой скамье место или учителем с указкой у доски. В то же время: количество войск и составов на железнодорожных путях вселяло уверенность в хорошем исходе антифилимоновской кампании. И Автономов представляется человеком вменяемым, не какой-нибудь хулиган Никитенко, к тому же – облечён доверием большевистского Центра. И спасённая им Яковлева, наверно, щебечет не зря.
Полуян сообщил, что кубанские советские силы тесно связаны с советами Черноморья (Новороссийск, Туапсе и т. д.). Фактически они едины, заверил он, военное командование у них общее. Подсчитаем точнее силы, пообещал Полуян, узнаем, как идёт продвижение наших отрядов со стороны Новороссийска и встретимся снова, для определения основного удара.
После ухода делегации Автономов спросил у Гуменного и Балабина: как им главный большевик Кубани?
Обмен мнениями описан Крутоголовым так:
«…– Я думаю, что это настоящий государственный деятель, – убежденно заявил Балабин. – Вы обратили внимание, как он прекрасно разбирается в обстановке, как тонко чувствует назревание ситуации?
– Нет ничего удивительного, он и вся его родня революционеры с давним стажем, – заметил Гуменный…
– Ясно, что же, постараемся и мы не ударить лицом в грязь, – заключил Автономов».
Переговоры с Полуяном, выезд к Выселкам, планирование дальнейших действий и формирование новых отрядов – всё это конечно же требовало присутствия командующего. Но вот какое дело: направлений у этого командующего было два, Ростовское и Екатеринодарское.
Что же происходило в двадцатые числа февраля в Батайске? Там царил… «праздник живота». Местные жители всё кормили и поили революционных бойцов, бойцы этому не противились, а у штабных работников обуздать энтузиазм населения не получалось.
Пожалуй, что именно здесь, вблизи Ростова, солдаты Автономова, парни из трудовых семей, впервые осознали, как же это прекрасно: гулять беззаботно, выпивать бесплатно и бездельничать бесконечно.
«Достаточно было появиться на селе солдату-большевику, – предаётся приятным воспоминаниям Чеботарев, – как он был, как говорится, „сыт, пьян и нос в табаке“. Каждый зовёт его в хату, угощает, расспрашивает…»
Дух разложения берёт верх над революционным духом. 112-й полк принялся ещё активнее наслаждаться крестьянскими дарами на линии боевого соприкосновения, а полк Ставропольский и вовсе откатился со своих позиций на родину. Всё громче зазвучали провокаторские разговорчики на тему: а что мы тут делаем?
…23 февраля Антонов-Овсеенко получает приказ от Ленина: «Немедленно взять Ростов», и войска Сиверса переходят к решительному наступлению на город. За день до этого Антонов-Овсеенко отбивает телеграмму Автономову с приказом занять Ольгинскую, разгромив засевших там корниловцев, и встретить в штыки остальную часть Добровольческой армии, отрезав им путь на Кубань.
Однако телеграмма направляется в Батайск, и читает её не Автономов, а штабные работники. Безусловно, они сразу принимаются за организацию исполнения приказа, но исполнить его не то, чтобы непросто, а невозможно. Провокаторские разговорчики перерождаются в митинги. Вопрос о наступлении на Ольгинскую выносится на голосование.
Антонов-Овсеенко выезжает в Батайск лично. Он видит и взорванный мост, и митинги, и беспомощность штаба. Он вступает в отчаянную перепалку с застрельщиками бардака, громит их словесно, что заставляет бойцов вроде как устыдиться. Они обещают выполнить приказ. Антонов говорит что-то вдохновляющее, требует, чтобы после разгрома корниловцев, суд Юго-Восточной армии выявил и наказал виновных в неисполнении приказа и отбыл в ставку.
Последнее было ошибкой. По всей видимости, эти части относились к тем, кого нужно было вести в бой командирам авторитетным, при личном участии. Но Антонов уже уехал, Автономов ещё не приехал, и всё опять «пошло не так».
Бойцы решили начать с организации суда. И взялись за это так резво, с таким проявлением «революционной сознательности и законности», что под каток их правоприменительной машины чуть не угодил видный штабист и ростовский большевик Равикович.
Тогда же в Батайске узнали, что Сиверс вошёл в Ростов. Штаб, воодушевлённый этим известием, повёл бойцов на город, и начавшийся было суд «поставили на паузу».
До Автономова все эти вести дошли слишком поздно, и приезд его с военной точки зрения был, пожалуй, что бесполезен.
Что ему удалось сделать? Занять Ольгинскую? Да, вместе с конным отрядом из Тихорецкой, он быстро зашёл в станицу, но «добровольцев» там уже не было. Они, дождавшись прибытия основных сил из Ростова, переформировались и начали свой знаменитый «Ледяной поход» на Кубань[22].
…Ещё Автономов успел спасти от расстрела Равиковича и заехать в Ростов. А там уже, стоя на привокзальной помощи, снова обратиться к знаменитому вопросу «Что делать?» Восторгаться ли конниками с красными знаменами и медными трубами или преграждать с револьвером дорогу бойцам, бегущим по улицам с тюками и чемоданами награбленного.
Единственный, однозначно радостный момент «ростовского визита» – взятие под крыло родного человека. Автономов забирает с собой сестру Марию. Но всё же – это не только бальзам на сердце брату, сколько радость ей самой. Мария давно уже крутит роман с Балабиным.