А революционные войска молодой Советской республики продолжали приближаться к Области войска Донского. К началу января 1918 года отряды Саблина заняли Луганск и были готовы ударить по Миллерово, а отряды Сиверса вышли к Донбассу. Со стороны Воронежа надвигались подразделения под командованием Петрова.

Никаким блицкригом, несмотря на масштабность замысла и передвижений, при этом не пахло. Эшелоны с отрядами того же Сиверса ползли по железным дорогам Украины, всё ещё встречая серьёзное противодействие со стороны украинских войск.

Другой причиной, которая препятствовала уверенному продвижению вперёд, была слабая дисциплина в рядах наступающего воинства.

То в одном, то в другом подразделении осуществлявший общее командование Антонов-Овсеенко отмечал факты пьянства, неповиновения, попыток заявить о «нейтралитете», а то и просто «передумать наступать» при первой же серьёзной опасности.

«У станции Соль, – пишет А.-О., – на эшелон нашей артиллерии был пущен без машиниста паровоз. Произошел взрыв – много раненых, батарея окончательно расползлась. Брянцы пали духом…»

Ситуация с дисциплиной усугублялась в отдельных отрядах и личностями командиров. Героями и грамотными стратегами по Антонову-Овсеенко выходили не все. Если, Сиверса, например, он характеризует, как человека храброго, решительного и педантичного, а командира отряда железнодорожных рабочих Жлобу называет «бесшабашным смельчаком», то некому Егорову дается не очень хорошая аттестация – «мямлил у Синельниково». Руководитель «Воронежского направления» Петров и вовсе удостоен характеристики революционера-чудака.

«Левый эсер, бывший подполковник, – описывает его автор, – молодой, поэтически настроенный и весьма воинственный человек и большой фантазёр, постоянно одетый в черкеску. Его стратегические планы были грандиозны. Личная храбрость поразительна, но организовать самое пустяковое дело он не умел».

Григорию Константиновичу Петрову была поставлена задача: занять железнодорожную станцию Миллерово и соединиться с отрядами Саблина. Однако взять её с наскоку Петров не мог. Почему? Чтобы пробиться к Миллерово, а это уже ближе к Новочеркасску, пришлось бы однозначно вступать в бой с казаками. Сам бой пугал его? Нет. Петрова сдерживал «мирный договор», который заключил у ст. Чертково с представителями Каледина другой революционный командир, представитель Минского отряда штабс-капитан Зайцев.

Сей документ выглядел более чем судьбоносно. В нем были пункты с требованиями обеспечения равными правами всех жителей Области, освобождения из тюрем политически-заключенных, роспуске добровольческих формирований. Отдельными пунктами значились обязательства о недопущении огня, установлении границы, «каковой будет граница Области войска Донского; станция Чертково и прилегающие к ней селения являются нейтральной полосой…»

Наличие таких договоренностей изумило не только Антонова-Овсеенко (с какой стати Зайцев стал заключать договора без разрешения командования?), но и Сталина, принявшего в Петрограде совместную делегацию казаков и Минского отряда. В посланной Антонову телеграмме нарком дал понять, что беседа у Чертково затянулась, и командиров Красной гвардии могут провести за нос, пора это дело кончать.

Что же предпринимает товарищ Петров, получив приказ командования?

Он выдвигается со своим войском не вперёд, в Миллерово, а в обратном направлении – в Воронеж.

Свою экстренную передислокацию Петров сопровождал телеграфными сообщениями о том, что на него «наседают со всех сторон», к Воронежу прорвались казаки. Такие известия могли привести к ломке основных наступательных планов, но Антонов-Овсеенко не стал делать поспешных выводов. Как вскоре выяснилось, донские казаки к Воронежу не прорвались, просто несколько казаков уральских, следующих с фронта к себе домой, устроили на вокзале потасовку с красногвардейским патрулем, и потасовка переросла в перестрелку. Погибло в общей сложности человек десять, несколько десятков были ранены. Уральцев всё же урезонили и отправили домой.

Как только инцидент с уральцами был исчерпан, Петров сообщил Антонову о том, что 18 января[18] он наконец начнёт атаковать Миллерово. Тут его фантазёрство проявилось ярче прежнего.

Он уверял, что с ним прибудет тысяча пехоты, а также туча артиллерии и броневиков. На самом же деле, вспоминает Антонов-Овсеенко, «в его распоряжении был отрядик силой не более 500 человек».

Неизвестно, насколько бы затянулось это топтание у границ Области Войска Донского, если бы не те события, что внезапно произошли внутри её.

…23 января 1918 года в станице Каменской происходит фронтовой съезд донского казачества. На него съезжаются представители двадцати трёх полков и пяти батарей. Атаман арестовывается. Власть переходит в руки донского военно-революционного комитета председателем которого избирают Фёдора Григорьевича Подтёлкова.

– Мы теперь – власть на Дону! – смело заявляет Донревком.

Каледину и Войсковому Правительству остаётся лишь посочувствовать в этой ситуации: только распустили Общеказачий съезд и ликвидировали «левую группу», подавили ростовскую революцию, не успели перевести дух и вот опять.

Представительная делегация под предводительством Павла Михайловича Агеева приезжает в Каменскую и уговаривает казаков поостеречься от решительных действий, в особенности военных, собраться в Новочеркасске и уж там договориться о дальнейших, совместных действиях.

Это был очередной раунд привычной для калединщины двойной игры. Планировалось «заболтать» новых донских революционеров, уломать их на «совместную работу» в феврале, в рамках нового Донского съезда казаков и иногородних. Для забалтывания в Новочеркасск выманили всех основных вождей новой донской революции – Подтёлкова, Кривошлыкова и других, а пока переговоры шли, в Каменскую направили карательный отряд Чернецова.

К январю 1918-го господин Чернецов сделался на Дону фигурой знаменитой. Из есаула он превратился в полковника. Месяц с лишним его отряд, состоявший в основном из офицеров, юнкеров и студентов, зверски расправлялся не только с наступавшими на Дон красногвардейцами, но и с местным населением: рабочими и шахтёрами, что пытались бороться за свои права.

Оставшиеся без вождей казаки растерялись. Устраивать кровопролитие с непонятным исходом им, разумеется, не хотелось. Один за другим стали станичники седлать коней, и вот-вот тишина наступила бы в станице, если бы не одна счастливая случайность: в Каменской появился… Голубов.

Главное счастье случая здесь заключалось в том, что большинство делегатов съезда были казаками 27-го Донского полка, а Голубов почти всю Первую мировую служил в нём. Служил до тех пор, пока в марте 1917-го не прибыл в Новочеркасск после тяжелого ранения. И вот, почти год спустя, вернулись на Дон и они.

Голубова помнили как отважного и справедливого офицера. За ним шли в бой. Ему верили. Поэтому долго уговаривать казаков встать на защиту революции с оружием в руках ему не пришлось.

Однополчан охватило ликование.

– Как вы здесь, Николай Матвеевич?! – радостно галдели станичники. – Вас же под арест посадили! Неужто сбежали?!

– Не сбежал… Выпустили!

Оказалось, что Голубову, к величайшему восторгу однополчан, удалось «объегорить» калединскую верхушку. Войсковой старшина написал «покаянное» обращение на имя Богаевского. В обращении говорилось, что он, Голубов, взялся наконец за ум, понял всю опасность большевистского вторжения и желает защищать родной Тихий Дон.

Поверили ему или нет – вопрос философский. Но сил у Каледина было не так-то и много, поэтому, решили рискнуть. Рискнули. Николай Михайлович, узнав про фронтовой съезд, примчался в Каменскую. И сделал это вовремя.

От былой растерянности не осталось и следа. Голубов быстро изучил данные разведки, узнал: в каком количестве и с каких сторон наступает противник, решил, что Каменская – позиция для боя невыгодная и приказал переместиться на железнодорожную станцию Глубокая. Туда же, после переговоров в Новочеркасске, приехали и представители Донревкома.

…Спустя пару дней под Глубокой чернецовцы были сокрушены. Это событие подняло боевой дух топтавшихся у границ Области красногвардейцев.

Сначала отряд Петрова, за ним – воинство Саблина перешли в наступление. Вспыхнуло восстание рабочих в Таганроге, и это позволило продвинуться внутрь казачьих земель отрядам Сиверса.

На всех участках фронт пришел в движение, постепенно беря в окружение Область Войска Донского. На Ростов и Новочеркасск надвигались с севера, запада, юга. Оставалось лишь замкнуть это кольцо с востока и юго-востока.

Но чем, а вернее кем, можно было его замкнуть?

* * *

В ноябре-декабре 1917 года начали своё движение с юга на север эшелоны 39-й пехотной дивизии. Солдаты покидали Кавказский фронт. По рельсам и шпалам грохотали её вагоны, нарушая покой гор и степей. А беспокоиться было о чём.

Пелена скоро упала с глаз Кубанского и Терского атаманов. Ну, катится солдатня к себе домой, и что? – думали они поначалу. – Фронт оголяется? Конечно! Но вроде как и с турками замирение, может, и пронесёт? Пусть укатывают. Скатертью дорога!

Не расстелилась. То там, то здесь, на Ставрополье и Кубани, стали возникать Советы рабочих и крестьянских депутатов. И почти на каждой станции подходили их люди к вагонам, просили настойчиво солдат 39-й дивизии стать солдатами революции, не позволить атаманам придушить её. И солдаты соглашались.

Кубанский атаман Филимонов, казаки которого, как и донцы, не желали вступать в бойню, молил Каледина: дайте полк и броневики! необходимо разметать эту солдатню! они опасны! эта опасность – для вас и для нас!

Каледин, загибающийся под грузом ростовских проблем, отвечал сухо: «Могу в крайнем случае выслать броневик. Полка дать не могу…»

А 39-я дивизия продолжала своё движение, «рассыпая» полки по Северному Кавказу. Армавир, Гулькевичи, Ставрополь, Пятигорск – в этих и других городах и поселениях они разбивали свои гарнизоны.

По воспоминаниям участника гражданской войны, бывшего красноармейца В. А. Максимова, в занятых ими населенных пунктах они брали под свой контроль заводы и предприятия, «становясь их хозяевами».

В последних числах декабря части 39-й пехотной дивизии подобрались к границам Области Войска Донского, заняв станцию Тихорецкая, серьёзный железнодорожный узел и место сосредоточения паровозоремонтных мастерских.

«Тут же, – пишет Максимов, – была произведена реорганизация милиции и других учреждений, организован Военно-революционный комитет… Немедленно было приступлено к постройке в мастерских Владикавказской железной дороги броневиков; бронировались пульмановские вагоны…»

Разумеется, Антонов-Овсеенко не мог не воспользоваться помощью этой дивизии. Тем паче что представители их штаба при каждой возможности декларировали о цели своей – борьба с контрреволюцией в целом и Калединым в частности. Вне всякого сомнения, это были свои.

Но как выстраивать отношения с этой солдатской публикой? Как с самостоятельной боевой единицей, союзниками? Или как с одной из частей единой революционной армии? Будут ли подчиняться? Если уж свои подчиненные взбрыкивают, ударяются в миролюбие, заявляют о своей независимости, то как себя поведут эти?

Иными словами, 39-ю пехотную дивизию требовалось подчинить и как следует обработать.

Тут-то и блеснули во мгле истории стеклышки пенсне хорунжего Автономова.