Куда круче и опаснее разворачиваются события в другом донском городе – Ростове.
Ещё в конце октября 1917 года там возникает революционный комитет, который возглавляет большевик Сергей Сырцов. Главное требование товарищей: Каледина и Войсковое правительство – в отставку, вся власть Советам! Поддержки таких требований среди ростовского политикума не наблюдается. Большинство эсеров и меньшевиков предлагают не менять политическую систему в Области до Учредительного собрания, кадеты требуют и вовсе большевиков разогнать, а то и бросить в тюрьмы. Из Новочеркасска приезжает Богаевский. В стенах городской думы затеваются переговоры. На уступки в них никто идти не желает, большевики организовывают штаб в театре «Марс» и объявляют себя Ростовско-Нахичеваньским военно-революционным комитетом. И если о политической поддержке говорить не приходится, то людской предостаточно: рабочие, матросы военной яхты «Колхида», некоторые пехотные полки. Комитет продолжает формирование отрядов Красной гвардии (начало было положено в сентябре), и приехавшие из Новочеркасска Голубов с Арнаутовым – весьма кстати.
…2 ноября 1917 года Каледин объявляет Азов, Ростов-на-Дону и Таганрог на «особом положении». Ростов замирает в ожидании того, о чем и подумать страшно. Война? Почти месяц – ни одного выстрела. У ростовского обывателя возникает робкая надежда, что этот грохочущий политический водопад превратится в спокойное болото. Но даже обывателю ясно как день – болото, рано или поздно, вновь начнет бурлить отчаянно и само по себе не рассосётся.
…И вот, 18 ноября 1917 года, в тот самый день, когда Автономову и Поздееву удалось одержать первую свою парламентскую победу, около трёх по полудни, после перерыва, в зал входит Агеев. За ним, крадучись, как цапля, следует Богаевский. Смотрятся и тот и другой непривычно. Вместо пышущих энергией, решительных и самоуверенных мужей, перед глазами казаков-депутатов точно проплывают две тени.
– Ленин, – потерянно бубнит Павел Михайлович, – нам, казакам, объявил войну…
Слова растворяются в рассеявшейся по залу тишине.
– Войсковой старшина Голубов, – звучит вдруг в зале, – зовёт представителей революционного казачества в Ростов, на революционный митинг!
Это Автономов. Слова его, как ни странно, «лупят в десятку». Будто не было трагичной реплики Агеева. Истинное казачье остроумие ярким светом застило агеевский мрак. Ни одного возмущенного возгласа не фиксирует стенограмма газеты «Вольный Дон». Ни одного упрека в большевизме и предательстве. В зале слышится всего лишь нейтрально-легковесное: «Ого!», по смыслу своему, как кажется, близкое к смешливому «Однако».
Заторможенная реакция Павла Михайловича удивительна. Ведь ему было чем ответить и ответить удачно.
– Кто зовёт? – мог издевательски вопросить он. – Голубов? Так он на днях арестован в Ростове и вот-вот будет доставлен на Новочеркасскую гауптвахту!..
Это было бы эффектно, пожалуй. Но бог его, Павла Михайловича, знает: почему он не сказал об этом. Счёл ненужным лишний раз нагнетать обстановку? Сам не знал об аресте? Вряд ли. Скорее всего спикера съезда настолько сильно пришиб груз узнанного им, что он просто не в силах был выйти из душевного ступора.
«Когда Ленин двигает на Дон блиндированные поезда, – наверняка не без надрыва произносит Агеев, – когда Черноморский флот готовит десант на моей родной Донской земле, а человек, имеющий наглость называть себя казаком, разрывает единство казачества митингом, я говорю, – здесь Павел Михайлович и вовсе впадает в какое-то поповство, – Боже, прости мне!.. Будь проклят, кто вносит рознь в казачью среду… Я больше говорить не могу…»
Зато может говорить Богаевский.
Потрясая телеграммой, он конкретизирует слова коллеги: из Ростова сообщают, что в низовьях Дона появились тралеры Черноморского флота, которые приближаются к городу. Вот, о каком десанте идёт речь! О десанте для помощи ростовским большевикам!
– Готовы ли мы, господа делегаты, защитить независимость вольного казачества?
Зал, наконец, пробуждается и начинает гудеть. Это помогает Агееву «восстать из пепла».
Будто бы обретя дар речи, он повторяет вопрос Митрофана Петровича и задаёт свой, адресованный автономовцам: а готова ли так называемая «левая группа» ответить, с кем она? С большевистским митингом в Ростове или со съездом?
Но вопроса его никто не слышит. Делегаты всё громче и отчаяннее спорят: кто-то жаждет единства и расправы как над «матросней», так и над ростовскими большевиками, а кто-то кричит прямо противоположное: вступать в бойню незачем!
Агеев объявляет очередной перерыв. Предлагается устроить обсуждение во фракциях.
Появление судов Черноморского флота стало неожиданностью для всех на этом съезде, и «левая группа» здесь не была исключением.
Судя по призыву Автономова – прибыть в Ростов-на-Дону и принять участие в революционном митинге, план «левых» заключался в демонстрации простой и чёткой позиции: мы, делегаты Общеказачьего съезда – за власть Советов! И если бы в Ростов приехало хотя бы казаков сто – сто пятьдесят, да с лампасами разных цветов, то это могло произвести на большевиков ошеломляющее впечатление: казаки-делегаты со всей России с нами! Но известия о флоте, а затем и об аресте Голубова, меняют изначальные планы «левой группы». Становится понятно, что здесь, в Новочеркасске они нужнее, и главная задача теперь – пресечь очередную попытку сплотить казачество вокруг контрреволюции.
Нужно было определиться с позицией. «Левые» сразу же отказались от линии «нет войне, сидим на месте». Это могло привести к знакомым уже упрёкам в предательстве «интересов вольного казачества» и «большевизме». Было решено озвучить программу, конструктивную для всех – переговоры.
При этом Автономов понимал, что на волне «ура-казаческих» настроений, под тревожное «враг у ворот», Агеев может вспомнить о своём обещании не давать больше «левым» слова и «никаких деклараций от них не принимать». Ситуация требовала нового, юридически-верного выхода. И хорунжий его находит.
Ещё в первые дни съезда в Новочеркасске, «левой группе» удалось не столько увеличить число своих членов, сколько пустить глубокие корни внутри иных казачьих фракций. Так, была основательно революционизирована громадная Дальневосточная фракция, состоящая из казаков Амурского, Забайкальского, Иркутского и Уссурийского войск. Через неё в те ноябрьские дни решили и действовать.
От имени дальневосточников была разработана программа о необходимости переговоров с матросами. И прежде, чем ознакомить с программой съезд, делегаты явились в правительство Каледина.
На вопрос: «Согласно ли Войсковое правительство вступить в такие переговоры?» господа ожидаемо ответили, что намерены встретить непрошенных гостей огнём и свинцом. Никаких переговоров с большевиками!
Следующим утром Дальневосточная фракция озвучила программу на съезде.
«В зале поднялся невообразимый шум, движение, крики: „Позор! Долой большевиков“! – вспоминает Поздеев. – Оратор за оратором вылетали на трибуну и неистовствовали при одобрении светлопогонной клики, призывая к борьбе против революции. Казалось, всё наше проиграно…»
И тут «светлопогонная клика», сама не ведая того, бросает «левым» спасательным круг.
– Съезд не должен вмешиваться в дела Донского правительства! – восклицает кто-то.
– Съезд, – парирует Автономов, – представляет казачьи части, которым предстоит лить кровь! Съезд приехал сюда (из Киева. – С. П.) не подчиняться Войсковому правительству, а принимать ответственные решения! Мы – вооружённый народ! Мы – все! Вожди уходят на задний план! Народ сам решает свои права…
После следует несколько слов о недопущении братоубийственной войны, и поданный Автономовым сигнал тут же считывается делегатами. Педагогический, лекторский триумф. Чёткая, лаконичная речь, и аудитория усваивает главное: съезд – независимый орган власти, а не просто сборище «для поговорить». И находясь в этих стенах, казаки-депутаты подчиняются сами себе, а не Каледину. Даже донцы!
Не треть съезда, как раньше, а добрая половина съезда «полевела». Всё больше и больше делегатов начали выступать за переговоры: даже те, кто сознавал себя всего лишь пару дней назад «ура-вояками» и «защитниками казачества» заголосили о необходимости диалога с матросами. Павел Михайлович смотрел на происходящее с ужасом. Юристу, соцдеку по убеждениям, ему не оставалось ничего иного кроме как прибегнуть к самой примитивной фальсификации.
Поздеев: «…резолюция ставится на голосование. Большинство за посылку мирной делегации. Президиум вновь хочет переголосовать под предлогом неясности… Наша оппозиция встаёт и демонстративно покидает зал заседания. Делегаты оппозиции от местных частей спешат в свои части с информацией.
Дьявольский план контрреволюции лопнул. Многие делегаты говорили мне, что правительство пыталось отдавать приказы о выступлении, но части отказывались их выполнять, пока это не будет санкционировано делегатами съезда…»
Да, случившееся стало явной победой над политикой Каледина и тех, кто пытался возвести на берегах Дона главный филиал Юго-Восточного союза. Представители казачества всей России отказались выступить в роли удавки для революции.
Но бывают победы окончательные, и бывают промежуточные победы.
Контрреволюционеры сориентировались быстро. «Казачья» карта была мгновенно сброшена со стола, съезд, ввиду осложнения обстановки по всей России, распущен, делегаты разосланы по своим областям.
Каледин, учитывая нежелание казаков воевать, приступает к разоружению ряда полков, расквартированных в Новочеркасске. Подноготную этого процесса скрыть трудно: город наводнён приезжими офицерами, и слухи о создании какой-то новой армии на глазах у всех обретают контуры реальности. Местные команды (полки не только казачьи, но и солдатские) разоружают для того, чтобы снабдить оружием эту армию. Довольно скоро она станет известна всей России как Добровольческая.
Изымать оружие пытаются корректно. Сопровождается все это митингами-уговорами, в которых деятельное участие принимает приезжее офицерство: господа, близкие к генералу Алексееву и отдельные представители Совета Союза казачьих войск.
Казалось бы, Автономову, без Поздеева и других участников фракции, не с кем противостоять столь мощной агитации: «левая группа» теперь – фактически он сам, кто-то из донцов решил притихнуть, а Голубов сидит на гауптвахте. Но молодой хорунжий не опускает рук.
Редко какой из митингов проходит без его участия. Он призывает казаков и солдат не сдавать оружия. Подчинение приказам атаманской власти – преступление против революции, говорит он. Достаётся и представителям Совета Союза. Вы, господа, – нелигитимны, возвращайтесь в Петроград, – заявляет он смело. Офицерам Алексеева хорунжий тоже предлагает убираться по добру, по здорову. Пламенные речи поддерживаются новыми «левыми» – казаками Балабиным и Мамоновым, членами Военного областного комитета.
Митингование оборачиваются относительным успехом: некоторые служивые отказываются разоружаться, и это, как минимум, Войсковое правительство злит. Калединцы пытаются приструнить непокорную троицу.
25 ноября собирается совещание Военного областного комитета, на котором Автономова и его друзей придают офицерскому суду.
Суть обвинения такова: комитет не уполномочивал вас на эти выступления, какое право вы имели там выступать со своими зажигательными речами?
Мамонов в своих ответах дерзок: «Это допрос? С какой стати мы должны перед вами отчитываться?!»
Автономов говорит, что никаких зажигательных речей не было (видимо намекая, что случались и зажигательнее), выступали они там, как частные лица, «революция дала право говорить всякому и всюду». И да, мы не отказываемся от своей агитации, те, кто отказался разоружаться, – молодцы. А вы, члены Военного комитета, вместо того, чтобы душить свободу, озаботились бы освобождением своего члена – войскового старшины Голубова.
Решение суда – как минимум «последнее китайское предупреждение» или рекомендация из серии «для тех, кто на бронепоезде»: время наступает суровое, скоро вся Область будет на военном положении, какие ещё митинги?
…Но Автономов, похоже, действительно там. На бронепоезде. На каком-то внутреннем бронепоезде, что несется по парламентским рельсам, заглушая рёвом своим предупредительные выстрелы и вдребезги разбивая шлагбаумы.