– Ну привет, Варюш. – Для двадцатипятилетнего мужчины голос у Гены звучал совсем по-подростковому, тогда как выглядел он на все тридцать. – Ты меня уже, наверное, заждалась? Прости. Закрутился. Как здорово, что ты вышла погулять. Даже выманивать тебя не пришлось. Промчалась мимо моей машины аки лань. Испугался, что потеряешься. Но нет. Всё по обоюдному согласию.

Уродливым Гена не был. Умным тоже. Хотя умел выглядеть и разговаривать как нормальный человек. Одевался он всегда супермодно, поскольку раскручивал какой-то шмоточный бренд. Умел скалиться, изображая улыбку, и считал себя альфа-самцом, что постоянно подчёркивал манерой держаться и грубым матом. Но хуже всего то, что Гена был злым. Очень злым. Злостью, казалось, пропитана каждая его мысль, каждое слово. И, сколько бы ни убеждала меня Галка в том, что он безопасен, я всем нутром чувствовала, что однажды эта злость сорвётся с поводка и тому, кто окажется в этот момент рядом, будет очень больно.

– Что, крыса? Думала, я с тобой шутки шучу?

Так же неспешно он подошёл к качелям.

Убегать было некуда. Сетку, которой обнесена площадка, по силам перелезть только Лёхе, а единственный выход перекрывал Гена.

– Ген, что тебе нужно? – Голос едва слушался, а пальцы с такой силой вцепились в колени, словно я собралась вырвать себе коленные чашечки.

– Идём в машину, – Гена дёрнул меня за руку.

Качели заходили ходуном, и я, спрыгнув с другой стороны от него, попятилась в надежде выскочить с площадки. Будь у меня небольшая фора, я бы запросто сбежала, спрятавшись в одном из многочисленных игровых укрытий. Но Гена был подвижный, длинноногий и явно настроен пугать меня не только словесно. Иначе не поехал бы за сорок километров на авось.

– Ген, пожалуйста, успокойся. Мы уже много раз это обсуждали. Мне очень жаль, что так вышло, но что случилось, то случилось. Отчасти я признаю свою вину, – я судорожно пыталась представить, что сказала бы мама, окажись она на моём месте. Как бы построила разговор, в какую сторону его повела, намереваясь отвлечь или договориться.

– Ты тупая? Мне положить на твоё «жаль». Я хочу, чтобы ты страдала. Постоянно страдала. Не расплатилась и забыла, а знала, что это карма на всю жизнь. Как ты изгадила жизнь мне, маме, сестре…

– Твоим маме и сестре стало намного лучше, – мне не стоило спорить с ним, но удержаться я не могла. – Твой отчим их бил и издевался над ними.

– Он и меня тоже бил, и ничего – выжил. Но зато мы никогда не нуждались, а сейчас, если Галя не пройдёт на бюджет, то отправится мыть лестницы в подъезде, – Гена медленно наступал. – До этого твоя блондинистая башка не допёрла? Курица ты драная! А ну бегом в машину, пока я окончательно не разозлился.

– Зачем? – Я снова отпрыгнула назад.

– Дань пришёл с тебя собирать.

– Но у меня всё равно нет с собой денег.

– Точно тупорылая. Твои гроши погоды мне не сделают. А вот стоны хоть настроение поднимут.

Сердце колотилось так, что отдавало в виски, а ладони сделались влажными.

Ему нужно было, чтобы я дрожала при одном его приближении, и он своего добился, однако, судя по всему, останавливаться на этом он не собирался.

Мы рванули с места одновременно. Он ко мне, а я к выходу. Однако, проворно выкинув руку, Гена схватил меня за косу. Я вскрикнула. Вырвалась и метнулась к горке. Влажная трава под ногами скрипела.

Едва не врезавшись в металлическую лестницу, я проскочила под горкой и бросилась к сетке в углу, где когда-то был лаз. Но за три года его стянули проволокой, так что я буквально сама загнала себя в угол.

Гена подошёл пружинисто и по-деловому, тут же схватив одной рукой меня за горло, а другой принялся расстёгивать ремень на брюках.

– Ты сама отказалась от машины, – с ненавистью прошипел он мне в лицо. – У-у-у, крыса! Тварюга.

Я вцепилась обеими руками в его руку, сжимающую мою шею, и закричала. Тогда он с силой впечатал меня в сетку и принялся омерзительно лапать.

Теперь я уже не просто кричала – я визжала и ослеплённо отбивалась, бездумно, инстинктивно, пребывая в каком-то неистовом исступлении.

Внезапно хватка ослабла, и меня словно оттолкнуло в сторону. Я рухнула на колени, глотая воздух рваными, болезненными вдохами. Вместо тяжёлого дыхания надо мной послышался глухой звук удара, Генин рык и новый удар. Я попыталась сфокусироваться. Мир в свете фонаря плыл и расползался между светом и тенью.

Пришлось вытереть глаза от слёз, чтобы различить наконец, что Гена, обхватив голову руками, извивается на земле в нескольких шагах от меня, а над ним с перекошенным от ярости лицом стоит Лёха и лупит его со всей дури ногами.

Всё это происходило молча: ни криков, ни мата, ни выяснений. Только глухие удары и хриплое дыхание обоих.

Несколько раз Гена попытался схватить Лёху за ноги, но тот с лёгкостью отскакивал и оглушал его сверху кулаком. У Гены не было ни единого шанса. При всём его пафосе и альфа-самцовости сейчас он выглядел неповоротливой беспомощной тушей.

Лёху же я никогда раньше не видела в драке. Рассказы тёти Любы – это одно, а увидеть своими глазами, как он в прямом смысле раскатывает Гену по траве на площадке, совсем другое. Это зрелище потрясло меня до глубины души. Ведь Лёха не просто ударил Гену, чтобы помочь мне сбежать, а методично и упрямо избивал его, отлично понимая, что и как делает. Намеренно держал на земле, заставляя прочувствовать со всей ясностью, что Гена здесь никто.

Наконец тот окончательно сдался.

– Всё-всё, – прохрипел Гена. – Харе…

– А волшебное слово? – отозвался Лёха прерывисто, в очередной раз занося ногу.

– Пожалуйста.

– Ну ок, – Лёха сплюнул рядом с ним. – Я надеюсь, всё понятно?

– Понятно, – буркнул Гена.

– Не-не, смотри на меня, – Лёха опустился рядом с ним на корточки: – Не дай бог Варя про тебя ещё вспомнит. Приеду – закошмарю. Реально. Так чё? Понял?

– Понял.

– Громче.

– Понял, – рявкнул Гена.

– Вот и молодец, – Лёха небрежно похлопал его по плечу. – А теперь вытер сопли и свалил отсюда по-тихому, пока мы ментов не вызвали, – он кивнул в сторону выхода. – Но, если что, номера я записал.

Держась за рёбра, Гена медленно поднялся. На лице у него размазалась кровь из разбитого носа и налипла трава. На меня он даже не взглянул. Вытер ладони о зад и с опущенной головой вышел с площадки. Хлопнул дверью машины и так же тихо укатил, как и подъехал.

– Ты как? – Лёха был уже возле меня.

Но я не нашлась что ответить – просто обхватила его со всей силой, на какую была способна, и так крепко сжала, что он ойкнул, но не отстранился.

– Спасибо тебе, спасибо. – Слёзы беззвучно катились по щекам, и я даже не пыталась их вытереть. – Я так дико испугалась. Он такой ужасный. Если бы не ты, я не знаю, что бы со мной было. Я бы… я бы…

– Всё-всё, не думай об этом. – Лёха мягко провёл ладонью по моим волосам: – Больше он не вернётся.

– А если вернётся?

– Не-а, поверь. Такие не возвращаются. Он только с тобой смелый. И с теми, кто слабее. Ему нужен был твой страх и унижение. Так эти твари убеждают себя, будто они что-то из себя представляют. А когда им объясняют, что они падаль, весь интерес тут же улетучивается.

От Лёхи пахло потом, табаком и свежей травой. И я вдыхала этот запах освобождения и не могла надышаться.

– Я ничего не знаю про эту сторону твоей жизни.

– А что про неё знать?

– Что ты опасный.

– Я? – Он громко расхохотался. – Я в сравнении с Тифоном – ребёнок. И вообще, это всё он. У него знаешь какие принципы? Мы в детстве хотели супергероями стать. Он – чтобы спасать человечество, а я – только девчонок. Вот и движемся понемногу каждый к своей цели.

Прижимаясь щекой к его груди, я слышала вибрацию голоса и чувствовала, что Лёху переполняет гордость. Напряжение в мышцах ещё не утихло, и тело его ощущалось хоть и каменным, но пульсирующим и горячим.

– Как ты меня нашёл?

– Ты же кричала.

– Точно.

– Твоя мама зашла. Просила поехать тебя поискать. Даже велик дала. Не знаю, что у вас там произошло, но она как чувствовала. Скажи ей спасибо.

– То есть это ты не к Асе шёл и поэтому услышал?

– Нет.

– Лёш, – я подняла голову, и нос ткнулся в его подбородок. – Я так сильно тебя люблю, если бы ты знал! Просто никаких слов не хватит, чтобы объяснить – как.

Его руки обхватили меня и тоже крепко сжали, притягивая ближе:

– Я тебя тоже люблю. Сильно. – Положив подбородок мне на макушку, он глубоко вздохнул. – И всегда любил. С того самого момента, как ты вертелась перед нашим старым зеркалом на чердаке. Ты, наверное, не помнишь. Но тогда всю неделю шёл дождь, и мы постоянно собирались у меня. В тот день мы играли с Кирюшей в данетки.

– Я помню.

– Так вот, я, когда подошёл и увидел твоё расплывчатое отражение в этом пыльном зеркале, неожиданно понял, какая ты красивая. Нет, я и раньше это замечал, но тогда на меня как откровение снизошло. Словно ангел спустился с небес и, присвистнув, сказал: «Офиге-е-еть, Лёх, ты это видишь?» А я ему: «Реально офигеть!» Вот так это было.

Я не смогла сдержать улыбку:

– Я заметила, как ты смотрел.

– Вот именно! Так что я ещё сильнее захотел стать супергероем. Чтобы однажды спасти именно тебя. Поэтому сегодня мой великий день, и я лягу спать счастливым.

– Мне тоже кажется, что я влюбилась в тебя, когда увидела в этом зеркале. Может, оно было волшебным?

– Ну… Будем честными, я во всех зеркалах неплохо смотрюсь и без волшебства. Но момент. Момент и правда был волшебный.

Я немного отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза:

– А помнишь, как ты подарил мне бусы из черноплодки и клипсы из желудей?

– Это был ювелирный набор «Нимфа де Люкс. Лимитированная серия». В него ещё входило кольцо из проволоки с зелёной рябиной, подвеска с шиповниковым кулоном и браслеты «неделька» из фантиков.

– Да-да, фантики помню. Они у меня, кстати, остались.

– Да ты что? Я впечатлён.

– А ещё помнишь, как нарисовал меня углём на заборе?

– Ну… я сказал, что это инопланетянин, но да.

– Сначала ты сказал, что это я, и уже потом придумал про инопланетянина. И я потом плакала весь вечер, потому что у меня был треугольный нос и одна бровь!

– Но это ещё задолго до зеркала. Потом-то я уже разглядел всё как следует.

Я взяла его руку и раскрыла ладонь.

Она была тёплая, крепкая и вместе с тем мягкая. Я провела по ней пальцем:

– А помнишь, как Гера тебя ко мне приклеил?

– О! Это одно из лучших воспоминаний ever. – Его улыбка сделалась хитрой и детской, он тоже посмотрел на свою руку и взялся ею за мою ногу чуть выше колена: – Вот здесь, да?

– По правде говоря, у меня об этом далеко не лучшее воспоминание. Кожа после этого вашего клея потом ещё неделю сходила и чесалась. Но было смешно, как ты везде ползал за мной.

– А мне неделю потом твоя коленка снилась. И, кстати, я не ползал, а ходил гусиным шагом.

Я рассмеялась.

– А я всё время вспоминаю божьих коровок и кукушку.

– И Лунных лебедей потом. Ну, точнее, как хотели их посмотреть.

– Не понимаю. – Я подняла глаза к слепящему фонарю. – Как же всё-таки получилось, что мы так сильно разругались?

– Мы не ругались, Варь, – его голос сделался серьёзным. – Это ты наехала на меня. Назвала козлом и сказала, что на меня никто не позарится.

– Да нет. Я не так сказала. Там было что-то другое.

– Именно так и было. – Его лицо исказилось гневной гримасой, и он злобно проговорил, передразнивая меня: – «Да ты посмотри, какой ты: потный, грязный, как будто из компоста вылез. Да кто на тебя позарится, козёл?!»

– Это не так. Я не могла так грубо.

– Могла. Ещё как. Я эту фразу никогда не забуду. Ты просто не представляешь, сколько она меня преследовала.

– Но я это… Я была ещё в игре, а ты меня поцеловал.

– И что?

– Если я так и сказала, то на эмоциях. Испугалась… Мне показалось, что ты с катушек съехал.

– Конечно съехал. Я за тобой два часа гонялся. Вошёл в азарт. Нормальная гормональная реакция. Спроси у мамы. Я тебе ничего плохого не сделал. А ты мне расцарапала плечо. И было очень больно.

– Мама-мама. Без неё разберусь. Просто я себе это не так представляла.

– Что – это?

– Ну твой поцелуй.

– То есть ты его всё-таки себе представляла?

– Да, – я смотрела пристально ему в глаза.

Но он отвёл взгляд:

– И как же?

– Не так!

– Ладно. Вот и поговорили.

– Что ладно? Я уже извинилась за козла. И за всё остальное тоже прошу прощения, если это до сих пор тебя задевает. Ты не вылез из компоста, – я улыбнулась, пытаясь перевести всё в шутку.

– Какой смысл в этих извинениях сейчас? Прошло три года, Варь. Я уже всё переварил и выводы сделал. Просто почему ты не сказала этого сразу?

– Я хотела, но ты умотал с Наташей на великах.

– Ну мне же нужно было как-то проверить, действительно ли я такой противный, как ты сказала.

– И как? Проверил? – Я почувствовала укол старой детской ревности.

– Да. Всё в порядке. Всем, кроме тебя, понравилось.

Тёплый дружеский настрой, согревший меня после ужасного нападения Гены, рассеялся в один миг.

– То есть ты так самоутверждался? А я была уверена, что ты делаешь это мне назло.

– Ну не без этого, конечно.

Откинув его руки, я высвободилась и вскочила на ноги:

– Ты не видишь смысла в извинениях, а я – в наших признаниях. И то и другое что-то значило тогда, а сейчас…

– Сейчас это просто незакрытый гештальт, – закончил за меня Лёха, тоже поднимаясь. – Так давай закроем его – и дело с концом?

– И как же мы его закроем?

– Легко, – он раскрыл руки, будто приглашая вернуться в его объятия.

– Ты совсем уже докатился?! Знаешь, что сказала мне мама, когда поняла, что мы снова общаемся? Она сказала, что не ожидала, что я не побрезгую бэушным нижним бельём.

Лёха смотрел исподлобья:

– Вот сейчас было обидно.

– Это то, чего ты заслужил. И я заслужу, если поведусь на твои разговоры про любовь. Со своей стороны я была с тобой честна. Потому что, когда кого-то любят, то любят целиком и полностью. И душой и телом. Так, чтобы до конца и без остатка. А частичной любви не бывает и быть не может. Это как обезжиренный йогурт без йогурта или соевое мясо!

– Обезжиренный йогурт без йогурта. Придумаешь тоже, – он с усмешкой покачал головой. – Ты, как всегда, права, и я рад, что мы с тобой думаем одинаково.

– Что значит одинаково? С тобой ещё как-то можно общаться, пока дело не доходит до этих воспоминаний и разговоров. Ты просто никак не можешь понять, что у всех людей глубина любви разная. Кто-то скользит по поверхности и любит всё, что приносит положительные впечатления, а кто-то вязнет и уходит на дно или, наоборот, взмывает в небо и парит там, расправив крылья. Кому как повезёт. Нет, Лёш, ты не подумай. Я очень тебе благодарна, что ты мне помог с Геной, и мне нравится с тобой сажать сливу, и сидеть в засаде в каннабисе, и гонять на мотике, и рисовать картину по номерам, пока ты занимаешься… Но ты ходишь к Асе, а это то самое «бельё», о котором говорила мама, и я не хочу иметь с этим ничего общего!

– У меня с Асей нет отношений. – Он сделал шаг вперёд. – И сейчас ни с кем нет. Я люблю тебя. И согласен с тобой, что соевое мясо – это отстой, а йогурт должен быть с йогуртом.

– Зачем ты врёшь? – Я попятилась, чувствуя, что меня начинает накрывать волна вчерашней безысходности. – Я вас видела. Там. В окне её дома. Вы там… вы… Ну, в общем, видела.

– Посмотри мне в глаза, – Лёха сказал это таким же требовательным тоном, как тогда, когда наезжал на Гену. – А теперь поклянись, что ты там видела меня. Именно меня!

Его напор обескураживал.

– Ну вроде. Да. На втором этаже.

– Блин, Варь, – он схватился за голову. – Ты опять в своём репертуаре. Слежка, ложные выводы, приговор… Ещё немного – и я войду в положение этого Гены. А ну давай руку!

Я попятилась, но он всё равно схватил меня и потащил за собой.

– Куда?

– Узнаешь!