– Господи, я даже представлять не хочу, зачем вам понадобилось измываться над этим несчастным деревом. Судя по тому, как здесь всё утоптано, ритуальные пляски устраивали, не иначе.

Мама была уверена, что ночью мы с Лёхой резвились, бегая по участку и играя в наши «очередные дурацкие игры». И что выгляжу я так ужасно не от того, что прорыдала всю ночь до утра, а потому что мы что-то пили и теперь у меня похмелье.

Но она бы мне и слова не сказала, если бы не обед с Марком и Стасей, который запланировали накануне. И теперь мы носились, пытаясь успеть всё к трём часам, а поскольку я готовила быстрее и лучше, то основная работа, естественно, свалилась на меня. И о моём настроении и самочувствии никто не спрашивал. В какой-то момент, взглянув мне в лицо, мама многозначительно сказала: «Любишь кататься – люби и саночки возить». Вероятно имея в виду, что я только развлекаюсь, а теперь нужно поработать. Но свою ответственность перед гостями я прекрасно осознавала и старалась как могла в моей ситуации. Пожалуй, даже хорошо, что мне было чем себя занять, а не то я провалялась бы весь день в постели, думая о том, о чём я больше всего не желала думать, и вспоминая то, чего вспоминать не хотела. И мама всё-таки догадалась бы и пришла ко мне с разговором, и я бы не выдержала и проговорилась. А она стала бы умничать, что предупреждала и что либо нужно было развлекаться, как она и советовала, либо забить. А я ей тогда сказала бы, что она сама говорила, что, если остаётся незакрытый гештальт, то это травма на всю жизнь. Но у меня не тот случай, чтобы раскаиваться, а потому всё крайне плохо.

Дальше представлять не хотелось. Я даже отругала себя за то, что рассказала ей всё, пусть и в своей фантазии. Ведь она потом возьмёт и снова станет попрекать меня «бэушным бельём».

Пока я готовила салат, время от времени проверяя свинину в духовке, успела разозлиться и разбила банку солёных шампиньонов. Стала собирать осколки, порезала палец, полезла за зелёнкой, закапала пол. Всё валилось из рук. И я не сомневалась, что обед выйдет неудачным: мясо не пропечётся, картошка переварится, салат окажется пересоленным, соус кислым, хлеб сухим. Что-нибудь обязательно пойдёт не так – я предчувствовала. Однако даже близко не могла предположить, что обернётся всё так, как обернулось.

И началось это с самого начала, стоило Марку со Стасей переступить порог нашего участка.

На Марке были светлые брюки и бледно-голубая рубашка с закатанными до локтей рукавами. Платье Стаси выглядело скорее вечерним, чем дачным: нежно-кремовое с тонким золотым поясом и чуть расклёшенной юбкой, на плечах – светлая джинсовая куртка. В руках у неё была большущая плетёная корзина с длинной ручкой, и то, что лежало в ней под полотенцем, пахло изумительной сладостью.

Заметив мой пристальный взгляд, девушка охотно пояснила, что это свежеиспечённые карамельные пирожки, однако смотрела я вовсе не на них. Моим вниманием целиком завладела корзина, которую я узнала с первого взгляда.

Та самая пропавшая корзина с вишней. В памяти тут же всплыл вишнёвый рулет, и я едва удержалась, чтобы не спросить, откуда у них она. Но, как только все сели за накрытый на веранде стол, мама сразу принялась увлечённо обсуждать со Стасей медитацию, и я решила повременить, чтобы не ставить никого в неловкое положение.

– Ну что, как вам тут? Обжились уже? – Мама с пристрастием осматривала кусок мяса в своей тарелке.

К счастью, оно пропеклось и ароматно пахло чесноком и базиликом.

– Вполне, – кивнул Марк. – С хозяйством проблем нет, соседи приятные, погода радует.

– Ну… – Стася улыбнулась. – Соседи приятные, только у тех, что справа, пять мопсов. Симпатичные, конечно, но лай с утра как будильник.

– Да ладно тебе, – усмехнулся Марк, – ты так спишь – тебя пушкой не разбудишь.

– Это правда, – согласилась Стася. – Но это всё от таблеток.

– Что за таблетки? – заинтересовалась мама.

– От тревожности. Раньше просыпалась от каждого шороха, теперь вырубает в девять – и до мопсов.

– А чем вы занимаетесь? – как бы между делом поинтересовалась мама.

– Я графический дизайнер. Марк – банковский аналитик в сфере IT. А вы?

– А я психолог. Иногда семейный.

– Как интересно! – Стася оживилась. – Марк, слышишь, теперь в случае чего мы будем знать, к кому обращаться.

– Я не понял, что за настроение? – Он с шутливой строгостью взглянул на жену. – Что это за «в случае чего»?

– Ну, всяко же бывает. То, что сейчас у нас всё хорошо, не значит, что не может быть трудностей, – Стася смотрела на Марка так, словно рассуждала о возможном переселении на Марс.

– Трудностей у нас не будет, – твёрдо отрезал Марк. – Так что и думать об этом ни к чему.

– А какие семьи к вам приходят? – поинтересовалась Стася.

– Разные, – мама пожала плечами. – Молодые пары, когда никак не могут притереться. Семьи, где оба застряли в спорах о быте. Родители, не понимающие своих детей. Иногда, наоборот, дети приводят родителей.

– Как же тебе повезло, – Стася посмотрела на меня. – Счастье иметь маму, которая умеет объяснить любую ситуацию так, что всё становится на свои места. Всегда может выслушать и дать совет. Моей маме до этого далеко.

Я кивнула.

– Что вы!.. – рассмеялась мама. – Варя считает, что я слишком много говорю и вечно лезу не в своё дело.

– Правда? Вот это да! Ты, Варя, просто не знаешь, какие мамы бывают. Моя, например, даже не поинтересуется, как у меня дела. Зато спросит, когда я переведу ей оплату за квартиру, – Стася тяжело вздохнула. – И это притом, что я уже десять лет с ней не живу. А мама Марка каждый раз считает своим долгом напоминать ему, что «жену всегда можно найти другую, а мама у него одна».

Они оба рассмеялись.

– Сейчас расскажу вам одну историю. – Мама подложила себе ещё салат, и я поняла, что он ей понравился. – Коллега рассказала. Ну мы все, знаете, варимся в одном кругу, поэтому чего только не узнаешь! Короче, одна мать взяла для своей дочери психолога, чтобы та убедила девочку, что мальчика, в которого она влюблена, не существует. Ну… как если бы он был плодом её воображения. Представляете? А девочка домашняя и внушаемая, так что поверила. Там ещё сопутствующие обстоятельства были, но не суть. В наших кругах в основном обсуждают этические рамки той психологини, однако я, как мать, в ужасе от подобного родительского подхода. Всё, конечно, очень индивидуально, и мы не знаем, что там за мальчик такой и почему его необходимо было забыть. Но это же твой ребёнок! Разве так можно?! Твоя наиглавнейшая задача – защитить его чувства, а не выжигать их под корень лишь потому, что тебе кажется, будто так будет проще.

Мама произнесла это так воодушевлённо, что, если бы я не помнила, как она, воспользовавшись моей откровенностью, обернула её против меня, вероятно, растрогалась бы.

– Увы, я этого никогда не узнаю, – Стася потупилась. – У меня не будет детей. По медицинским показаниям.

– Простите, – мама смутилась, но ненадолго: – Впрочем, в этом есть и свои плюсы. Я вам в другой раз расскажу.

Потом они говорили о погоде, о том, что лето в этом году жаркое; о разросшихся на дороге кустах и вечной яме на въезде; о том, что председатель снова просит оплату за электроэнергию, которую кто-то ворует; о чёрном коте, забравшемся к маме в постель и теперь регулярно появлявшемся на нашем участке; о фермерской экоклубнике и много ещё о чём.

Марк рассказывал, как они со Стасей жарили кукурузу на углях и чуть не спалили мангал, как ловили возле речки-вонючки светлячков, а потом выпускали их у себя в саду и как заблудились на велосипедах в соседних товариществах, зато нашли пруд с жёлтыми лилиями-кубышками. И что Стасе хочется гамак, но у них сплошные альпийские горки, и вешать его некуда.

Всё это было мило, весело, и мама с ними немного расслабилась. Все смеялись, говорили непринуждённо громко, и среди сумрачного дождливого дня оживление на нашей веранде наполнилось идеальным летним вайбом, в котором смешались шутливые разговоры, усталость от жары, любопытство и желание высказаться. Они открыли бутылку белого вина и стали пить за «вечное лето».

А я, собирая тарелки и меняя их на чайные блюдца, украдкой поглядывала на эту пару и пыталась понять, что с ними не так. Они были такими приятными, душевными и любящими друг друга, что, казалось, усомниться в их искренности невозможно. Но я вспомнила, где видела ту разноцветную плёнку, что нашла в доме Паука во время грозы. То была обёртка от круассана, за которыми Марк специально ездит в пекарню. Кто-то забрал корзину с вишней, а вместе с ней и девочку. Их участок располагался через один от Дядьки, и это объясняло, почему он видел девочку. Марк или Стася – кто-то из них находился на участке Паука, когда девочка упала в колодец?

Но кто она им? И почему они её прячут?

В голове сразу завертелись варианты.

Может, это их племянница или дочка друзей, которую им временно доверили? Но тогда почему они держат это в тайне? Даже когда я прямо спросила, видели ли они девочку, Марк лишь отшутился, что на других девочек, кроме Стаси, не смотрит. Может, она их дочь, но они стесняются её, потому что она психически нездорова? Но с учётом вновь открывшейся информации о том, что у Стаси не может быть детей, это маловероятно.

Может, удочерили её незаконно? Или похитили из интерната?

А что, если ситуация куда мрачнее? К примеру, девочка – инструмент шантажа.

Или всё банально до смешного: они нашли её, приютили, потому что жалко, но потом привязались и решили оставить себе?

Варианты, приходящие на ум, были один нелепее другого, но я согласилась бы на любые объяснения. Главное, выждать момент. Однако он никак не наступал.

Они ели пирожки с карамелью, коричные булочки и шоколад, рассуждали о том, куда уходит время, и почему в детстве оно кажется длиннее. Пили чай, звенели ложками и спорили, что счастье и спокойствие – это не одно и то же. Мама всё-таки раскрыла своё инкогнито, и их взаимодействие вышло на новый виток: с мамиными откровениями на тему человеческого равнодушия и циничными высказываниями Марка о том, что равнодушие – это естественное состояние большинства людей, и никто никому ничего не должен. И, хотя они начали собираться уходить в семь, посиделки затянулись до девяти.

А когда мы попрощались у калитки и мама поспешила в дом, чтобы поскорей снять узкие лодочки, я выскользнула с участка и некоторое время шла за ними, не прячась, но и не догоняя. Просто наблюдая со стороны, как они медленно идут в обнимку по уютно освещённой фонарями улице, перешёптываются и хихикают, как парочка влюблённых подростков.

– Подождите, – наконец окликнула я их.

Марк обернулся, и они остановились, поджидая меня.

– Варя? – удивилась Стася. – Мы что-то забыли?

– Корзину, – ответила я многозначительно.

– Так в ней же пирожки. Занесёшь, когда доедите.

– Откуда она у вас?

– Что, прости? – Стася захлопала ресницами.

– Где вы взяли эту корзину?

Стася с Марком переглянулись.

– Нам её подарили, – сказал Марк. – А что?

– А круассаны «Витраж» вам тоже подарили? – Сдерживаться было уже тяжело – слишком долго я ждала этого момента. – Пожалуйста, просто расскажите мне, кто она и почему вы её держите у себя. Я не то чтобы лезу не в своё дело, но я так долго пытаюсь выяснить, кто она и откуда, подозревая самое плохое, что уже не могу оставить всё как есть.

– Так, стоп, – Марк нахмурился. – Давай по порядку. Она – это кто?

– Девочка в розовом платье.

– Понял. То есть ты считаешь, что мы держим у себя какую-то девочку?

Неожиданно меня пронзила мысль, что они могут быть не заодно. И, допустим, Стася о девочке не знает или, наоборот, Марк не в курсе. И ни один из них не готов сказать правду в присутствии другого. Но было поздно.

– Я предполагаю, что она может быть у вас.

– А при чём тут корзина? – спросила Стася.

– В этой корзине была вишня?!

– Допустим.

– Перестаньте, женщины! – фыркнул Марк. – Вы опять начинаете всё запутывать. Варя, скажи, пожалуйста, как эта корзина связана с девочкой?

Я помедлила:

– Это корзина Анны Андреевны. Она её сразу опознает. Анна Андреевна угостила нас вишней. Но, пока я шла домой, услышала, как кто-то плачет на участке Паука – это тот заросший участок на тринадцатой улице. Поставила корзину на дорогу и пошла выяснить, что случилось. Залезла туда и нашла девочку. Она была такая… такая… Ну дикая немного, что ли. Стала от меня убегать и провалилась в колодец. Я побежала за помощью, а когда мы вернулись, девочки в колодце уже не было. Сама бы она ни за что оттуда не вылезла. А потом я вспомнила про вишню. Кинулась на дорогу, а корзины нет. То есть тот, кто вытащил девочку, забрал и вишню.

– И давно это было? – уточнил Марк.

– Почти две недели прошло.

– Так ты ищешь девочку или похитителя вишни?

– Подождите, вы хотите сказать, что ничего об этом не знаете? А как же «Витраж»? Я нашла обёртку от вашего круассана в доме Паука. Вы мне сами говорили, что таких нигде не найдёшь, кроме той пекарни, куда вы заезжаете.

– Ладно, идём, – Марк махнул рукой, приглашая следовать за ним.

– Куда? – как и я, не поняла Стася.

– Узнаете.

Нам пришлось вернуться назад и свернуть на тринадцатую улицу.

– Я сама не понимаю, что он задумал, – отстав от мужа на несколько шагов, заговорщическим тоном проговорила Стася. – Одно могу сказать точно – никакой девочки у нас нет.

Миновав дом Паука, мы остановились возле калитки Ханны, и Марк решительно постучал.

– Она не спит, – пояснила Стася. – Работает по ночам. Книги пишет.

И действительно, через минуту в вечернюю тишину ворвался звонкий лай Дерека, а в щелях дощатого забора запрыгал свет фонарика.

– Кто там? – послышался голос Ханны.

– Это мы с женой, – отозвался Марк. – И Варя.

Лязгнула щеколда, и калитка открылась.

– Ну, приве-е-ет! – обрадовалась Ханна и тут же метнулась к нам в ноги, чтобы подхватить выскочившего пса. – Зайдёте?

На ней был бесформенный балахон и чёрные лосины, плотно облегающие её упитанные бёдра.

– Мы всего на минуту, – ответил Марк. – Скажи, пожалуйста, откуда у тебя та корзина с вишней, которую ты принесла нам.

– Корзина? – Ханна зависла, часто моргая. – Ну… меня угостили.

– Кто? – с холодным пристрастием следователя спросил Марк.

Женщина замялась:

– Слушайте, ну ничего криминального я не совершила. Если вы нашли на дороге деньги, это ведь не значит, что вы их украли.

– Так, значит, вы меня тогда обманули? – выдохнула я с негодованием. – Вы сказали, что оставили её на дороге, а когда возвращались, корзины уже не было.

– Варенька, не обижайся, – Ханна погладила меня по плечу. – Я тебе куплю сколько попросишь вишни. Хорошо? Так получилось. Недоразумение.

– Ну вот видишь, – сказала мне Стася. – Ханна просто забрала твою корзину. И это никак не связано с девочкой. Кстати, ты, Ханна, знаешь что-нибудь про девочку?

– А может, она тоже у вас? – наехала я на Ханну. – И то, что вы держите её взаперти, тоже недоразумение? Может, вы похитили ребёнка так же запросто, как украли чужую корзину?

Я была очень зла, и ни о какой вежливости речи уже не шло.

– Я? Похитила ребёнка? – Лицо Ханны вытянулось. – Да вы что?

Марк смотрел на неё жёстко, от чего она засуетилась ещё больше.

– Ну, хотите, зайдите ко мне. Осмотрите всё. Я не против. Мне нечего скрывать.

– Будешь проверять? – спросил меня Марк.

Я была ему очень благодарна за то, что он так поддержал меня. Хотя запросто мог послать.

– Но всё-таки… В доме был ваш круассан.

– Ты же говорила, что девочка дикая и бегает по участкам. Она легко могла стащить его с нашего уличного столика, куда я приношу полдник для Марка, когда он засыпает в шезлонге, – сказала Стася.

– Ладно. Простите, – её объяснение звучало разумно. – Извините, что я всех так переполошила.

Я чувствовала себя ужасно глупо. Просто до невозможности кринжово. Хотелось сквозь землю провалиться со стыда. Бог с ней с корзиной. У Ханны не все дома, и ей простительны чудачества. Но в который раз я поступила как идиотка! И далась мне эта девочка?!

Ну бегала она по канаве. Ну упала в колодец. Ну странная и что с того? В конце концов, мир полон детей, которых я не знаю и знать не обязана. У каждого своя судьба и история. Но ведь нет! Такое объяснение не для меня. Я из того рода «поехавших», кому обязательно засунуть нос не в своё дело и ждать, когда же, наконец, его откусят. Похоже, история с Геной меня ничему не научила.

Я вернулась домой очень расстроенная и злая на себя. Накопившиеся переживания, истерика со сливой, бессонная ночь, суетливое утро с его разбитыми банками и каплями зелёнки на полу, рой подозрений, круживший вокруг Марка со Стасей… Я была просто на пределе, когда мама, выглянув из студии, остановила меня на лестнице:

– Хорошо посидели, мне понравилось. Нужно больше заводить знакомств и общаться в реале.

– Угу, – буркнула я.

– Они забавные ребята. Образованные и здорово держатся на публике. Она так и вовсе прелесть. А он, конечно, проходимец, но умеет расположить к себе.

– Чего это он проходимец? – Меня покоробило от столь нелестной оценки.

Никаких оснований, чтобы отзываться о нём плохо, Марк не давал. А мама, как всегда, пыталась изобразить из себя гуру-психолога и вездесущего мудреца.

– Ой, Варь, ну от меня такое никогда не утаишь. Он же ей изменяет, и это ясно как божий день.

– Ты совсем?! – Во мне всколыхнулось негодование. – Хватит уже выдумывать гадости про других и копаться в чужой личной жизни с таким видом, будто ты суперпрофи, а не просто злая, обиженная на весь мир тётка!

– Варя! – Мама ахнула. – Это что ещё за взбрыки?

– А вот такие взбрыки, да! Потому что достало уже терпеть всё это! Я с самого нашего приезда пытаюсь подстроиться под тебя. Жалею, выслушиваю нудные лекции, терплю нравоучения, высокомерие и капризы. Принимаю твоих гостей, о которых ты не предупреждаешь. Живу тут одна, когда ты вдруг решаешь исчезнуть. Выслушиваю унизительные оскорбления, подколки и гадости, в которых ты нарочно цепляешься за самое больное и неприятное, потому что смогла развести меня на разговор и выведать личное. Ты, мама, ужасна! От тебя потому все и отвернулись, что это не люди бесчеловечные, а просто они увидели твоё истинное лицо и им стало противно.

Мама застыла в немом потрясении от моей тирады, а я, вместо того чтобы подняться к себе в комнату, слетела с лестницы вниз и, прежде чем она пришла в себя, выбежала на улицу, оглушительно хлопнув дверью.

Во мне всё это долго зрело и копилось. Я должна была высказаться. Марк просто стал последней каплей. Катализатором взрыва.

– Варя, вернись! – крикнула мама из дома, и я услышала, что она спускается.

Но мне совершенно не хотелось продолжать эти разборки, которые могли растянуться на всю ночь. Во мне всё бурлило и скапливалось в рыдания. Хотелось бежать и бежать куда глаза глядят – подальше от всего этого показного благополучия, в котором все, кого ты любишь, совершенно не заслуживают ни любви, ни понимания, ни жалости.

Снова выскочив на дорогу, я пробежала по прямой до конца центральной улицы и свернула на восьмую, упиравшуюся в футбольное поле и детскую площадку.

Возле детской площадки всегда горел яркий фонарь, и некоторые дети расходились довольно поздно; иногда тут проводили время компании или сидели парочки, но, на моё счастье, сейчас там никого не оказалось.

Я забралась на те самые качели-лодку, где сидела, когда порвала штаны, и, уткнувшись лицом в колени, громко разрыдалась.

Качели сочувственно поскрипывали, ветер трепал металлический лист на горке. В остальном было тихо и успокаивающе мирно, словно сама ночь, поглаживая меня по голове, обещала, что все печали скоро пройдут.

Неожиданно послышался приглушённый гул. Колёса мягко шуршали по дороге. По пятницам многие дачники приезжали ночью, чтобы не стоять в пробке, поэтому я продолжала сидеть со склонённой головой, пока звук внезапно не затих. Стало ясно, что машина притормозила у площадки. Я подождала ещё немного. Но хлопнула дверь, и тогда я вскинулась.

Из прорезанной жёлтым светом фонаря темноты медленно выступила фигура. Человек шёл неторопливо. Лицо его скрывала тень, но, когда он, наконец, остановился у входа на площадку, я похолодела. Это был Гена.