– Можешь поставить галочку, – сказала я Лёхе, когда Ханна ушла. – У тебя новая поклонница.

– Пф! – фыркнул Лёха. – Если она про меня такую книгу напишет, мои девчонки за два дня сметут весь тираж. Отвечаю… Они ведь воспримут её как фанфик обо мне и…

– Она лишь говорила, что внесёт тебя в каталог в качестве одной из тварей, – заметил Кеша. – А вот мне обещала персональную книгу.

– Там, где ты болотная хтонь и кого-то жрёшь? Класс! – хохотнул Лёха. – Безусловно, это повод для гордости.

Кеша медленно улыбнулся с видом человека, понимающего нечто глубокое, недоступное Лёхе.

– Сразу видно, что ты совершенно не разбираешься в женщинах. Чем стрёмнее монстр, тем быстрее они срывают с себя одежду.

– Это я не разбираюсь в женщинах? – оскорблённо вспыхнул Лёха. – Да я уже докторскую защитил по «ничего не случилось, просто мог бы догадаться». И сдал нормы ГТО: «обними, но не слишком», «пойми, но не спрашивай» и «угадай, что не так, по взмаху ресниц». Понимание женщин – это, Кеша, не про мрак, тьму и взгляд из подворотни. Это про умение сделать раньше, чем она подумает. А ты давай продолжай молча стоять в тени и ждать, когда она сама подойдёт и попросит поглотить её в вязкой тьме.

– Господи, Лёха, так ты же не парень! Ты просто сервис для душевного тепла. «Лучик. Версия 2.0». Теперь с обновлением: «Распознай её обиду по изгибу плеча». Да я уж лучше подожду, чем стану холуем, который бежит готовить чай на случай, если она посмотрела в окно с выражением «сама не знаю, чего хочу». Пусть лучше боятся, чем вытирают ноги.

– Ладно. Ок. Допустим, я сервис, – согласился Лёха. – Но зато без багов и с техподдержкой двадцать четыре на семь. А ты – Escape Room: Хтонь Edition. Без подсказок, света и с финальным уровнем, где ты плачешь в углу, а она винит себя за то, что вообще зашла.

– Слушайте, хватит! – вмешалась я, прежде чем Кеша выдал очередную остроту. – Ещё десять минут назад вы смеялись над тем, что Ханна говорит глупости, а сейчас спорите, кто из вас круче, на основании того, что она вам наговорила.

– Понятное дело, кто круче, – Лёха заносчиво вздёрнул подбородок. – Тут и спорить нечего.

– Да кто угодно круче, если его не зовут Лучиком.

– Хтонь, – огрызнулся Лёха.

– Лучик.

– Хтонь!

– Хватит! – Я хлопнула ладонью по столу. – Чувствую себя как в детском саду. Сначала вы слизнями кидаетесь, теперь обзываетесь хуже шестилеток. Что дальше?

– Дальше – обед из пластилина и тихий час, – хихикнул Лёха. – Ты на верхней кровати, Хтонь – снизу.

– Ага. Потому что Лучик в это время стоит в углу за то, что не предугадал очередной вздох воспитательницы, – подхватил Кеша.

– Зато мама заберёт меня после полдника, а ты останешься до восьми, и за тобой придёт сестра соседа по лестничной клетке, – парировал Лёха. – Потому что родители про тебя забыли.

Кешу как будто током ударило. Вздрогнув, он откинулся назад, словно от пощёчины. Улыбка с его лица стёрлась, а глаза потемнели. В одну секунду из беспечно дурачащегося парня он превратился в того самого лешего из чащи. Если бы Лёха знал, как всё обстоит на самом деле, то никогда бы этого не сказал. Но он не знал.

Я поторопилась вмешаться:

– Лёх, неси зелёнку!

– Зачем?

– Царапины замазывать.

– Мне не надо.

– Тебя никто не спрашивал. Просто неси, и всё.

Лёха нехотя отправился в дом.

– Слушай, – сказала я Иннокентию, – пойдём домой. Всё это, конечно, весело, но я же вижу, что ничем хорошим ваши глупые шутки не закончатся.

– То есть теперь ты уже видишь? Что ж, это прогресс.

– Но я всё равно не понимаю, как люди, знакомые от силы два часа, могут вместе пить пиво и одновременно искать повод, чтобы подраться.

– Нормально, – он иронично фыркнул. – Сама нас стравила. А теперь сидишь, как зритель в первом ряду, и возмущаешься, что пьеса слишком громкая.

– Я вас стравила? Ты обалдел?! Я вас даже не знакомила.

– Действительно. Удивительное качество – запускать конфликт одним присутствием.

– Вот зачем ты это говоришь? Я вообще против любых конфликтов и очень некомфортно себя чувствую от того, что вы постоянно цепляетесь друг к другу.

– Была бы против конфликтов, не пришла бы сюда.

– У меня такое ощущение, что ты нарочно хочешь со всеми поссориться. Твои провокации обидные, и ты постоянно нарываешься. Это называется «токсичность».

– А я и не спорю.

– Значит, Ханна была права, давая тебе столь нелестную характеристику.

– Конечно, я токсичный. И агрессивный. И скользкий, опасный тип, от которого лучше держаться подальше. Ханна права, и ты тоже права, и, возможно, даже Лёха прав, хотя его правда и звучит как кошачье мурлыканье. Я знаю, кто я. Я тот, от кого уходят и кого не выбирают, потому что иначе я съем, испорчу, надругаюсь или затащу в болото. Потому что если не быть чудовищем, то сожрут тебя. Сначала они играют с тобой в любовь, а потом выбрасывают. И вот ты валяешься в куче надоевших игрушек, которые всё ещё надеются, что хозяйка вспомнит о них. Но вместо этого она сначала выносит тебя в подвал, где ты долго гниёшь, а потом отправляет на свалку, потому что ты уже покрыт плесенью, а уши и нос тебе отгрызли крысы.

– Тебя кто-то обидел? – Я подалась к нему.

– Ой, не нужно, Варь, не бери в голову. В конце концов, ты не психолог, а всего лишь дочка психолога.

В этот момент мне вдруг стало очень жаль его. Впервые я видела человека, чьи душевные переживания были ещё более замороченные, чем мои собственные.

Навалившись грудью на стол, я дотянулась до его руки:

– Ты прав, я дочка психолога, поэтому вижу, когда другому больно, чуть лучше других. Я не собираюсь тебя лечить, но и делать вид, что у тебя внутри только сарказм и слизь, не собираюсь. Потому что это не так.

Кеша посмотрел мне в глаза, но без прежней остроты, а с благодарностью:

– Ты первая, кто за эти два месяца не сказал мне, что я урод.

– Ну урод – это как-то вообще слишком, – я сжала пальцы, удерживая свою руку на его. – Люди часто осуждают то, о чём совершенно ничего не знают. Додумывают и выдумывают, лишь бы раскрасить серость своей жизни.

– Ты просто не в курсе, что я сделал, – он продолжал смотреть без угрозы, но не мигая, так что метафора про «съесть» не казалась таким уж преувеличением.

– Простите, не отвлекаю? – с наигранной весёлостью подал голос Лёха. – Просто решил уточнить, вы обед из пластилина уже поели или только накрываете?

Вероятно, он некоторое время стоял на входе с пузырьками лекарств в одной руке и огромной упаковкой ваты в другой, а мы его не замечали.

Кеша дёрнулся, убирая руку, словно нас застукали за чем-то постыдным, а я встала и взяла у Лёхи пузырьки: зелёнку, йод, перекись.

– Меня мазать не нужно, – буркнул он.

– Пациент, вам слова не давали. Доктор сказал в морг – значит, в морг.

– Это ты свою Хтонь в морг забирай, а я ещё поживу.

– До него тоже дойдёт очередь, – я оторвала кусочек ватки и открутила крышку пузырька с зелёнкой. – Не нужно бояться, чуть-чуть пощиплет. Я подую.

– Да? – Лёха задумался, осмысливая услышанное. – Звучит эротично. В таком случае придётся попросить нашего нового друга из лесной чащи уйти.

– Ну наконец-то, – рассмеялся Кеша. – А я всё жду, когда же ты это сделаешь! В какой-то момент даже засомневался, что она тебе не младшая сестра.

– Что сделаю?

Мне показалось, что Лёхе надоело ломать комедию и он начал по-настоящему злиться.

– Выгонишь меня, – пояснил Кеша. – А то вдруг Варя почувствует, что солнечный лучик не самый мощный источник тепла.

– Слушай, ты правда достал, – Лёха сделал шаг вперёд, но я остановила его и быстро провела зелёной ваткой по одной из пяти царапин.

– Блин! – От этого прикосновения он вздрогнул и поморщился. – Я пытался с тобой по-нормальному. Но ты меня уже реально достал. Тебе сказали притухнуть и не отсвечивать, но ты всё не уймёшься.

Я намазала вторую царапину.

– Какие интересные интонации вдруг прорезались, – удивился Кеша. – Это у вас так на районе общаются?

– Хочешь узнать, как у нас общаются на районе? Ща устрою.

Прежде я никогда не видела Лёху с этой стороны. Хотя и знала о его «уличных» похождениях, драках и проблемах с полицией далеко не на почве девчоночьих жалоб.

Продолжая удерживать его за локоть, я замазала третью царапину.

– Ладно. Я уйду, – Кеша медленно поднялся. – Спасибо за пиво и компанию. С вами было весело. Жаль только, что понятие «здоровая конкуренция» – это не твой, Лёх, уровень. Не умеешь ты проигрывать. Нервы сдают.

Кеша спокойно прошёл мимо нас только потому, что я упёрлась обеими руками в Лёхину замазанную зелёнкой грудь.

– Да у меня самые крепкие нервы в мире! – с вызовом бросил Лёха ему в спину.

Кеша обернулся:

– Серьёзно, что ли? Чем докажешь?

Лёха растерянно посмотрел на меня. Я пожала плечами.

– Давай мы с Варей поцелуемся, а ты в сторонке постоишь, посмотришь, – сказал Кеша. – А потом будем все вместе чай пить.

– Не собираюсь я с тобой целоваться! – заявила я прежде, чем Лёха среагировал. – И вообще, все эти проверки и доказательства – это детский атавизм. Взрослым людям такая фигня не нужна. И нужно быть идиотом, чтобы испытывать чьи-то нервы.

– Вот именно, – поддержал меня Лёха.

Кеша коротко кивнул:

– Согласен.

А через два часа, когда уже стемнело, мы втроём стояли перед домом Белой Бабуси.

Сложно сказать, как дело обстояло с нервами у парней, но мои уже ощутимо напряглись, и не от Лёхиных мрачных комментариев. О призраке я пока не думала. Гораздо сильнее пугала необходимость пробраться к дому через высокую траву, где могли водиться змеи. Даже днём, когда мы устроили слежку за домом Аглаи, было не так страшно, как идти по загустевшим зарослям в темноте.

Впрочем, вид самого дома был тоже не из приятных. Он стоял, заросший бурьяном, за перекошенной сеткой-рабицей, как забытая вещь на дне ящика. Его крыша накренилась, словно ей надоело держаться, и из неё одиноко торчала печная труба.

Балкон на втором этаже перекосило, а вместо перил болтались обломанные доски.

Рядом с ним в окошке отражалась луна, от чего дом смотрел на нас одноглазым недобрым прищуром.

Он был таким, сколько я себя помнила, как и дом Паука. Но если жилище Паука спрятано в зелени, то обитель местного призрака всегда внушала ужас. В детстве мы даже пройти мимо неё лишний раз не решались.

– Ну что? – После того как было принято решение провести ночь в доме Белой Бабуси, Лёхино настроение заметно улучшилось. – Подходит для твоих нервов?

– Я уже сказал, – Кеша дымил в темноту. – Я не боюсь ни старых домов, ни призраков, ни вашего сельского ужаса. Ужасы у нас в Москве поинтеллигентнее, но куда страшнее. Единственное, чего стоит здесь опасаться ночью, – это гнилые половые доски и ржавые гвозди.

– Тебе совершенно необязательно с нами туда идти, – в который раз с упрямой настойчивостью сказал Лёха мне. – Это игры для мальчиков.

– Ещё недавно ты уговаривал меня пойти сюда с тобой. Что же теперь изменилось?

– Теперь мы вдвоём с Иннокентием, – Лёха понизил голос. – А это уже иная форма близости.

– Называется «обряд примитивной доминации», – язвительно уточнил Кеша.

– Вот именно поэтому я и иду! Не хочу, чтобы вы подрались или ещё чего такое устроили.

– Подраться мы можем и здесь, – проворчал Лёха. – Для этого незачем лезть в дом.

– Короче. Я решила – и не нужно меня отговаривать!

– Ну ладно, – Лёха со вздохом взялся за сетку и, одним прыжком перемахнув через неё, протянул мне руки.

Я могла забраться и сама, но Иннокентий услужливо подсадил, оказывая не столько помощь мне, сколько психологическое давление на Лёху.

К этому моменту я призналась себе в том, что, вероятно, Лёхой действительно движет ревность. Но пока ещё не поняла, как относиться к этому явлению.

Я шла через траву вслед за ним. За мной шёл Иннокентий. Лёха взял из дома фонарик. Кеша светил телефоном. Трава была липкая от росы, и каждый шаг сопровождался влажным шелестом. Лёха шёл уверенно, и луч фонарика то и дело выхватывал из темноты куски заброшенного сада, ствол ели, поросший травой бетонный блок, остатки уличной лавочки. Но я старалась смотреть только под ноги, чтобы не сбиться с тропы и не потерять Лёхин след.

Дом обступил нас сразу, стоило Лёхе толкнуть входную дверь. Без скрипа, без театрального стона петель, принял тихо и гостеприимно, будто давно ждал.

Внутри пахло сыростью, старыми тряпками и затаившимся временем. Фонарик скользил по обрывкам обоев на стенах, обвисшим шторам и выцветшим коврам.

Под подошвами хрустел мусор.

– Главное, ничего не трогайте, – предупредил Лёха, не оборачиваясь. – Иначе Бабуся разозлится. А мы не собираемся её злить. Только поздороваться. Если хотите, можем подняться на второй этаж. Но я бы не стал. Там очень опасные ступеньки.

Он довёл нас до дальней комнаты и остановился.

– Можно располагаться, – свет скользнул по тахте, покрытой брезентовым чехлом, и паре складных стульев возле подоконника. – Не знаю, сколько придётся сидеть, но светает после трёх. Так что не очень долго.

В единственное окно с мутным стеклом проникало немного лунного света, от чего всё внутри, казалось, плавало в тумане. У стены стоял низкий шкаф с зеркалом, треснувшим по диагонали, на полу лежал сложенный ковёр.

– Что ж, уютненько, – пробормотала я, отряхивая подоконник.

Кеша подошёл к тахте, ткнул в неё кулаком и, убедившись, что она выдержала, опустился сначала на край, потом уселся поудобнее.

Лёха поставил фонарик на перевёрнутое ведро в центре комнаты и переключил на тусклый тёмно-жёлтый режим. Получился почти костёр. Импровизированный привал. Идеальное место ожидания, чтобы проверить, у кого самые крепкие нервы на свете.

Наконец, разложив один из стульев и устроившись на нём, Лёха сказал:

– А теперь, как я и обещал, история про Бабусю.

– Мы все внимание, – усмехнулся Кеша. – Жги, Лучик.

– Короче, у Бабуси было три сына и дочка. Раньше они всё время ездили на дачу, а потом у них появилось много дел, и они перестали привозить даже внуков. И вот однажды, когда весь месяц лил дождь, Бабуся поскользнулась на ступеньках крыльца и сломала ногу. Председатель отвез её в районный травмпункт, ей наложили гипс, сделали уколы и посоветовали ехать в больницу. Однако ложиться в местную больницу Бабуся отказалась, понадеявшись, что за ней приедут дети и отвезут в Москву. Но дети не приехали ни через день, ни через неделю, ни через месяц. Телефонов в то время ещё не было, а Бабуся тем временем совсем поплохела, слегла и ничего не могла сама делать. Даже есть. Все соседи к ней ходили помогать. Спрашивали, когда приедут дети, но Бабуся только и отвечала, что скоро да скоро. Многие, у кого есть машина, предлагали отвезти её в Москву, в любую больницу, какую скажет. Но она отказывалась наотрез. К августу её состояние ухудшилось. Нога под гипсом воспалилась, начала вонять, и Бабуся вскоре умерла. А из детей так никто и не приехал. Уж непонятно, кто и как её потом хоронил, но факт в том, что участок с того времени так и пустует. Зимой, правда, сторожиха говорила, будто видела возле её дома какую-то женщину, но тогда сумерки были – толком не разглядеть, а когда утром проверять пошла, то следов никаких не нашла, будто ей это всё померещилось. А потом весной, когда дачники понаехали, рассказывали, что неоднократно замечали в окошке дома фигуру Белой Бабуси.

Я эту историю знала, и все местные знали и в призрака Бабуси вполне верили.

– Очень жутко, – протянул Кеша, поскрипывая тахтой. – Прямо семейные ценности в готическом антураже. А мораль, как я понимаю, в том, что надо отвечать на мамины звонки?

– А в прошлом году Антон и Гера поспорили со мной, что смогут залезть сюда ночью и просидеть до рассвета, – продолжил Лёха. – Устроились на втором этаже и примерно за час выпили всё пиво и съели сухой паек. Посидели-посидели и тут услышали какой-то странный звук вроде лёгкого звона. Антон предположил, что это мыши хозяйничают в буфете, и их такое объяснение устроило. Однако вскоре оба захотели в туалет, но спуститься на первый этаж не решались, потому что им почудился звук закипающего чайника. Но делать нечего. Стали спускаться. И тут Антон как загремит с лестницы. Мало того что сам упал, так ещё и фонарь разбил. А Герыч с испугу скатился с лестницы следом.

Вскочили, озираются по сторонам и вдруг видят в глубине дома, как раз напротив той комнаты, где мы сидим, Бабуся стоит. Всё как положено: белая ночнушка, платок на голове и гипс. Ну они и подорвались сматываться. А дверь не открывается. Они в окно. Антон выскочил первым, спрыгнул и сразу к дереву, но не успел и пару шагов сделать, как сзади раздался громкий хлопок, а за ним оглушительный звон. Антон обернулся и увидел в пустой раме жуткую окровавленную рожу Геры. Это его осколками порезало.

Закончив рассказывать, Лёха шумно выдохнул, как от усталости.

– Лёх, ты меня извини. – Голос Кеши звучал приглушённо. – Но анекдоты ты рассказываешь лучше. Один мой знакомый задушил свою жену, расчленил и расфасовал по мешкам. Вот где жесть, а не вот эта твоя Бабуся в ночнушке.

Повисла пауза, показавшаяся мне в тёмной тишине дома очень долгой.

– Варь, сколько времени? – спросил Лёха.

Я посмотрела на часы в телефоне:

– Половина первого.

– Можно тебя на два слова?

Кеша хмыкнул и достал свой телефон.

Я отлепилась от подоконника и вышла за Лёхой.

– Варь, короче, через полчаса тут будет происходить всякое странное, – сказал он, когда мы отошли достаточно далеко, чтобы Кеша нас не слышал. – Так что ты, пожалуйста, не пугайся. Я просто с пацанами договорился этого чмошника проучить. Пусть хоть немного остынет, а то его совсем несёт.

– Не поняла? Это ты розыгрыш такой затеял?

– Ну да. Розыгрыш, всё верно. Чтоб потом всю оставшуюся жизнь только коричневые штаны носил.

– Ты совсем? Что за ерунда? Нет. Я против. Откуда ты знаешь, может, у него сердце больное и ему плохо станет.

– То, что он больной, – это ясно, но, походу, проблема не в области сердца.

– Знаешь, а он прав. История про Бабусю прокатила бы в шестом классе, а сейчас мне за тебя стыдно.

– Чё? Стыдно? – Лёха запыхтел, как недовольный ёж. – Тебе он что? Реально нравится?

– Значит, действительно дело в ревности? Скажи честно, ты меня ревнуешь?

В густом мраке помещения я видела только тёмные очертания его лица.

– Да, Варь, я тебя ревную, – почти шёпотом проговорил Лёха. – Очень. И хоть убей не понимаю, что ты в нём нашла.

Его признание заставило меня смягчиться:

– Но почему, Лёш? Откуда может быть ревность у такого человека, как ты?

– А что со мной не так?

– Мне кажется, ты более чем уверен в себе. А ревнуют те, у кого заниженная самооценка.

– Бред.

– И это всё?

– Короче, хочешь, я выведу тебя на дорогу, а мы тут сами разберёмся? Потому что это уже вопрос принципа!

– Можешь сказать, почему ты меня ревнуешь? – Я коснулась его плеча. – Разве я твоя девушка, чтобы ты так беспокоился? И почему, когда приезжал Дима Шадрин, тебя это не волновало, а сейчас ты наадреналиненный, как боевой петух?

– Потому что волноваться из-за Димы Шадрина – это себя не уважать.

– А Кеша? Чем он так тебя зацепил?

– Это тебя он зацепил. Я видел, как вы любезничали на дороге. «Будем купаться голыми?» – «К подобным предложениям у меня давно иммунитет», – со злостью передразнил он нас.

– Ты там был? – удивилась я. – А где?

– В нашем месте за гаражом.

– И что ты там делал?

– Речь сейчас не обо мне!

– Может, ты действительно слишком привык к тому, что всё крутится вокруг тебя, и реально боишься здоровой конкуренции?

– Ещё одно слово в таком ключе – и я просто пойду и набью ему морду ещё до того, как всё началось.

– Всё. Давай звони Антону или Кирюше, не знаю, с кем ты там забился, и всё отменяй.

– У меня нет телефона.

– Возьми мой.

– Блин, Варь, я не хочу.

– Тогда я ему всё расскажу!

– Типа предательница?

– Типа он мой гость.

– Ну ё-моё, – Лёха раздражённо стукнул кулаком в стену. – Ты заставляешь меня прогибаться…

– Тогда мы просто уходим. Вдвоём. А ты остаёшься ждать своих пацанов.

– Ты сейчас неправа.

– Это мы обсудим завтра.

Я двинулась наугад в темноту, в направлении той комнаты, где мы сидели.

Но Лёха догнал меня и с силой прижал к стене:

– Ладно. Отменить прикол не проблема, но, пожалуйста, не мути с ним.

– Не мути? – Его слова показались мне оскорбительными. – Может, я и твоя девчонка-подружка на это лето, но…

Закончить я не успела. По коридору разлился свет телефонной подсветки.

Кеша шёл к нам:

– Откуда ты знаешь Алису?! – Его голос прозвучал так, словно вот-вот сломается.

– Что, прости? – Лёха не сразу переключился.

Кеша сунул ему под нос экран телефона.

На нём была та самая фотография, где Лёха, Алиса и их друзья сидели за столиком на крыше.

– Ну знаю, а тебе чего?

– Что у тебя с ней? – Казалось, ещё немного – и Кеша кинется на Лёху, а тот на него.

Я встала между ними.

– Они друзья, – пояснила я Кеше. – Ты её тоже знаешь?

Он стоял во мраке, взъерошенный и такой напряжённый, будто вот-вот разразится снопом молний. От его ироничной неспешности не осталось и следа. Это фото явно напугало его сильнее, чем история про Бабусю.

– Ты где это нашёл? – спросил Лёха.

– У тебя на странице.

– О! – обрадовался Лёха. – Надеюсь, подписался?

– Так что у вас?

– Ну… общаемся немного, – ответил Лёха с дразнящей неопределённостью.

– Она даже сюда приезжала, – добавила я. – С другими девчонками. Что-то не так?

– Всё так, – Кеша как будто пытался успокоиться, но давалось это ему тяжело. – Ладно. Проехали. Вы меня простите, я пойду. Можешь считать, что я слился.

– Эй, – не понял Лёха, – а чего не так-то?

– Всё так. Просто настроение пропало.

– Нет. Стоп. Погоди, – Лёха преградил ему путь. – Просто объясни. Нормально. Без понтов.

– Мы с ней встречались. Недолго. Но так, что теперь мне нужен психолог.

– Значит, это она… Та, которую нужно клином? – догадалась я. – Понимаю. Алиса красивая.

– Угу.

– Но ведь это не ты тот парень, от которого она сбежала?

– Что? – Кеша приблизился ко мне, словно плохо расслышал. – От кого она сбежала?

– Не то чтобы сбежала… Просто на время уехала, потому что он душный. Извини, если это о тебе. Я лично так не считаю.

– Чё? Правда? – Неожиданно Иннокентий разнервничался ещё сильнее. – Она сбежала от него? Вот это сюрприз! Блин, ребят, вы просто сделали мой день. Нет, не день. Месяц. Два!

Быстрым шагом он направился к выходу, потом остановился:

– Лёх, прости, тема с Бабусей прикольная, но сейчас реально не до неё.

– Погоди, – Лёха догнал его. – Уж не ты ли тот самый мутный бывший, про которого она не хочет рассказывать, но по которому до сих пор убивается?

Повисла напряжённая тишина, в которой мы вдруг явственно различили далёкое протяжное и зловещее завывание.

– Началось, – сказал Лёха. – Идём договорим на улице. Здесь сейчас дурдом будет.