Из плюсов в мамином возвращении было только то, что она отдала мне свой старый телефон, и я снова была на связи с Галкой. Потеря контакта с подругой беспокоила меня сильнее всего.

Как оказалось, она сама написала мне вчера вечером, сообщив, что Гена вернулся от друзей.

Я облегчённо выдохнула. Складывалось ощущение, что её брат начал остывать и забывать про меня и свои угрозы. Если так пойдёт, то к концу лета он успокоится и больше не будет меня доставать.

Кроме того, я написала тёте Любе, рассказав, что у нас произошло с телефонами, и выяснилось, что Лёха ей уже позвонил, воспользовавшись телефоном кого-то из местных ребят.

Но на этом всё. Больше ничего хорошего мамино появление не принесло. А то, как она повела себя, когда запретила ходить к Лёхе, и вовсе меня потрясло.

Перед её отъездом в целом мы с ней как будто нашли общий язык. Я предлагала вместе уехать и была полна решимости ей помогать.

Но теперь она была поглощена этим своим Германом и его душным умничаньем. Ради него унизила меня и надавила на мои самые больные места. То есть, по сути, она предала меня, а заодно и папу, если верить Иннокентию, ради какого-то непонятного мужика и своей пиар-кампании.

Мама отличалась склонностью к рациональным решениям, однако в этот раз просто превзошла себя.

Кеша этот тоже… Непонятный тип. С одной стороны, мой союзник, но с другой – его манера вести диалог озадачивала. Да, я могла понять, что, скорее всего, его притащили сюда не по доброй воле да ещё и навесили миссию в виде меня. И ему это претит, отсюда вызов и некоторая агрессия, но, даже понимая это, я не хотела подыгрывать никому из них.

И конечно же, сильнее всего меня беспокоил Лёха. Я не сомневалась, что он догадался насчёт гостей и решил, что я слишком занята с ними. Но после его внезапного «воскрешения» у меня в душе накопилось столько недосказанного. Столько чувств, которые я пережила, пока бежала до больницы, считая его мёртвым, что держать их в себе было просто невыносимо.

Решив, что, когда в доме все уснут, тайком проберусь к нему, я стала ждать.

Мама с Германом полночи хохотали в студии. У них играла музыка, и они даже не старались вести себя потише. А ведь я пожелала им доброй ночи и дала понять, что очень устала и собираюсь спать.

Про усталость я не соврала. Продолжать бодрствовать до трёх ночи мне стоило огромного труда. После насыщенного дня тело расслабилось и растеклось по освежающей прохладе постели.

Я запустила турецкий сериал, но глаза слипались. Пришлось сесть, приняв вертикальное положение. От простыни поднимался лёгкий запах лавандового кондиционера. Над ухом звенел комар.

Тогда я встала, включила свет и гонялась за надоедливым кровососом около получаса. Прибить не прибила, но жужжать он перестал, а сон немного отступил.

Наконец, когда в доме воцарилась та самая идеальная тишина, в которой отчётливо слышно, как стучит сердце, я спустилась из берлоги на второй этаж и, едва касаясь ступеней, поторопилась сбежать на первый, чтобы не услышать того, что я боялась услышать.

Входная дверь оказалась не заперта. Я не удивилась. Им было не до безопасности. Куда важнее антикризисная стратегия.

Ночь стояла тёплая, но свежая, и в пижаме оказалось даже прохладно. Однако возвращаться за кофтой, рискуя быть пойманной, не стоило.

В шатре у Лёхи света не было, но на втором этаже окошко его комнаты горело.

Стараясь держаться подальше от света уличного фонаря, я миновала лужайку, кусты смородины и уже почти добралась до калитки между участками, как вдруг услышала странный короткий звук. Что-то вроде «пс». Остановившись, я поискала глазами его источник. Но в каждом затемнённом уголке сада могла скрываться сонная птица, а в разросшихся лилейниках – змея. При мысли о змее я подскочила на месте и почти побежала, как вдруг меня окликнул тихий голос.

Я не сомневалась, что это Лёха, и сердце затрепетало от радости, однако, приблизившись к деревянному столику, я уловила в воздухе запах вишнёвого табака. Лёхины сигареты так не пахли.

Иннокентий сидел там же, где и днём.

– Не спится? – негромко проговорил он.

– Да, – бросила я, спешно соображая, что делать и как от него избавиться.

– Мне тоже, – признался он. – А ещё я люблю смотреть на звёзды.

Я посмотрела на небо. Оно было низкое, и стоило поднять голову, как яркие, объёмные звёзды обступили меня со всех сторон.

– Если долго смотреть на них из темноты, начинает казаться, будто летишь в космосе, – голос его звучал тихо и приятно. – Мне дед рассказывал, что после полёта Юрия Гагарина и исследований американцев весь мир замер в ожидании, что вот-вот люди будут спокойно путешествовать с планеты на планету. Все видели будущее только в освоении космоса. А Земля должна была стать единым целым, вступать в контакты с внеземными цивилизациями и открывать новые формы жизни. Поэтому в то время люди были увлечены фантастикой, а сейчас никто уже ни во что не верит и множит фэнтезийные сюжеты, лишь бы поглубже спрятаться в сказке. Фактически возвращение к мифологии. Что, с точки зрения развития человечества, безусловно, регресс.

– Ну знаешь, они напридумывали кучу всего о космических полётах и пришельцах, а такую штуку, как Интернет и социальные сети, предсказать не смогли, – ответила я.

– Да нет, Интернет предсказать могли. Артур Кларк, Уильям Гибсон, Филип Дик и другие. Но социальные сети… ты права. Это явление в том виде, в каком мы его знаем, совершенно новая область, возникновения которой никто не ожидал. Хотя, по большому счёту, как по мне, всё вполне закономерно. – Он задумался.

– А мне знаешь что больше всего любопытно? – спросила я. – Казалось бы, теперь все люди в мире имеют возможность общаться друг с другом, но при этом всё больше тех, кто чувствует себя одиноким.

– Да с этим всё понятно. Я не знаю ни одного человека, который был бы настоящим в Сети. Так что, по сути, ты всё равно никого не знаешь и никому не доверяешь.

– Это точно.

– Тебе не холодно?

Я поймала себя на том, что, обхватив себя руками, всё ещё разглядываю звёзды, тогда как Иннокентий смотрел на меня.

– Немного.

Как только он обратил на это внимание, я действительно почувствовала холод.

Однако ответить не успела, потому что он уже снял свою куртку и накинул мне на плечи.

– Если что, я сам не рад быть здесь. Но, если бы я не поехал с отцом, пришлось бы ходить к материному психологу. А она разговаривает со мной только про секс и задаёт вопросы типа чувствую ли я возбуждение, когда меня хвалят, или есть ли у меня фантазии с элементами доминирования? А в последний раз сказала, что от меня исходит «невербальная сексуальная тень». И может, меня бы это заинтересовало, если бы она не была старше моих родителей. Так что пришлось выбрать твою маму.

– В каком это смысле? – Я насторожилась.

– Ладно-ладно. – Он рассмеялся. – Я так понимаю, шутки на подобную тему в её случае неуместны. Просто, если честно, я тебя немного обманул, когда сказал, что меня сюда привезли, чтобы я развлекал тебя. На самом деле у моего отца с твоей мамой бартер. Он ей помогает разрулить всю эту чернушную историю, а она пообещала ему забесплатно вправить мозги мне.

– Вот как? Звучит более интригующе, нежели первая версия. И почему же тебе нужно вправлять мозги?

В его руках появилась новая сигарета.

– Наверное, потому, что они думают, что со мной что-то не так.

– Я не собираюсь докапываться, но кажется, ты говорил, что им на тебя плевать.

– Так и есть. Но им не плевать на себя. И если вдруг вскроется, что у их сына что-то вроде «потенциала к насильственному выражению импульса в отсутствие саморефлексии» или «непроработанная телесность, требующая интеграции в безопасной среде», то их репутация великих гуру всего и вся грозит свалиться в минус.

– Даже я не знаю подобных формулировок. Что они значат?

– У меня есть ответ. Даже два. Но оба матерные. И не хотелось бы, чтобы ты обо мне так думала, пока мы здесь.

– Ты что-то натворил?

– Ещё немного – и я сочту, что ты ассистируешь своей маме.

– Не я завела эту тему.

– Я всего лишь обозначил положение дел.

– Тогда только один вопрос. Тебя стоит бояться?

– Хороший вопрос, – он усмехнулся. – Я и сам не знаю.

Я обернулась на Лёхин дом. Свет на втором этаже больше не горел. Я опоздала.

И хотя мне было отлично известно, где хранятся запасные ключи, и очень подмывало завалиться к нему посреди ночи, разбудить и пожаловаться на маму, я всё же решила сохранять хотя бы видимость спокойствия.

– Я иду спать, – сказала я Иннокентию, возвращая куртку. – Ты останешься смотреть на звёзды?

– Знаешь, к маме три раза в неделю приходит уборщица, и каждый раз перед её приходом мама убирается сама, чтобы уборщица потом кому-нибудь не рассказала, что она живой человек и у неё могут быть разбросаны вещи или засориться раковина. Вот и у меня сейчас нечто похожее перед разговором с Еленой Аркадьевной. Ну то есть, прежде чем она начнёт приводить в порядок мои мозги, неплохо было бы подготовиться.

– Зря стараешься. Моя мама всё равно сначала устроит в твоей голове взрыв, потом проведёт дезинфекцию, а когда убедится, что ни одного живого таракана там не осталось, натянет резиновые перчатки и вымоет всё с хлоркой, чтобы вытравить все пятна твоей собственной личности.

– Что ж, ей будет непросто.

– Но я всё равно ставлю на маму.

– Ты на неё очень зла?

– Да. Сегодня она сказала кое-что, чего я ей никогда не прощу.

– Теперь ты разожгла моё любопытство. Буду ждать общения с ней с нетерпением.

– Расскажешь потом, как прошло?

– Хорошо. А ты расскажешь, что она сказала тебе?

– Посмотрим. Спокойной ночи.

На следующее утро я проснулась гораздо раньше, чем собиралась. Вообще, желательно было бы проспать целый день, а ещё лучше – все дни, пока Ершовы не уедут.

Не то чтобы их присутствие меня как-то особенно раздражало. Вечерний разговор с Иннокентием вышел даже любопытным, но в моём сознании установилась чёткая взаимосвязь между их появлением и возможностью видеться с Лёхой.

Однако долго валяться в кровати я не умела: становилось скучно и маятно. Терпения мне хватало только на картину по номерам. Но её не было. Она осталась у Лёхи. Картина! Эта спасительная идея заставила вскочить.

Скажу маме, что мне нужно забрать картину. Не может же она запретить и это!

Торопливо натянув мятый, но в отличие от футболки и шорт чистый сарафан, я сбежала вниз. В доме уже никого не было. Я быстро умылась, но заморачиваться косичками не стала.

Мама с Германом проводили фотосессию на лужайке. Они притащили сюда плетёные кресла с веранды, маленькие подушечки из гостиной и срезали, кажется, все лилии в нашем саду, собрав несколько больших букетов и расставив их прямо на траве в маленьких алюминиевых ведёрках.

На маме было светлое воздушное платье с рюшами и поясом, а волосы собраны в небрежный пучок. Она позировала вполоборота, опираясь одной рукой на кресло, а другой – поправляя волосы.

Герман щёлкал камерой, закреплённой в стабилизаторе, и одновременно руководил процессом:

– Чуть правее плечо. Отлично. Сделай вид, что ты слушаешь птиц. Или нет, как будто ты уже поняла главное. Всё поняла. Да, хорошо. Замри. Супер!

Я задержалась на дорожке, дожидаясь, когда они прервутся. Но мама, заметив меня, сама остановила Германа.

– Варь, ты чего? Прости. Мы заняты. Позавтракай сама, пожалуйста.

Она сказала это так, словно кормила меня завтраками каждое божье утро.

– Мне нужна моя картина! Я забыла её у Криворотовых.

– Любопытно. Ты что, там поселилась на время моего отъезда?

– А хоть и так?

Сейчас я была готова сказать что-нибудь острое и едкое – пускай несправедливое, но такое, чтобы её покоробило. Однако решила, что при гостях делать этого всё же не стоит.

– Мне нужна моя картина! – требовательно повторила я.

Мама бросила осторожный взгляд на Германа:

– Как думаешь, если она сходит за картиной, это нам ничего не испортит?

Герман задумался.

– Да, конечно, но, Варь, при условии, что ты возьмёшь с собой моего волчонка. Пусть мозги проветрит.

– И позавтракай вначале, – добавила мама.

Сегодня она выглядела добрее и привычнее.

Идти к Лёхе с Иннокентием было кринжово для всех нас, но спорить я не стала. Другого шанса могло не представиться.

Иннокентий загорал в тёмных очках и шортах на лежаке. На белом пластиковом столике рядом с ним стоял стакан апельсинового сока с торчащей из него трубочкой. Идеально пляжный вид, и, кажется, я задержала на нём взгляд дольше, чем собиралась.

Тело у него было стройное, но с заметными мышцами, как у людей, которые любят не зал, а подвижный образ жизни. Рёбра чуть проступали под загорелой кожей, живот был ровный, ключицы – чёткие, шея – жилистая. Шорты сползли чуть ниже положенного, обнажив тонкую линию загара и под ней участок светлой кожи. Я отвела взгляд, будто меня поймали. Хотя он не шелохнулся.

– Вы чего, поругались с отцом? – спросила я. – Он тебя назвал волчонком.

Иннокентий медленно приподнял очки.

– Кажется, я нахамил твоей маме, – в его довольной улыбке не было ни тени раскаяния.

– Прикольно, – я одобрительно покачала головой. – И на какую тему?

– Она рассказывала про какую-то «новую женственность», а я спросил, когда уже наконец появится «новая мужественность» – такая, чтобы мужчина мог не работать, не платить за ужин, не носить тяжёлые сумки и всё равно считать себя альфой.

– Ого! А она что?

– Сказала: «Как интересно! Значит, прежняя модель мужественности тебя утомляет? Не волнуйся. У нас будет над чем поработать», – Иннокентий забавно изобразил мамину манеру речи, не передразнивая, но очень точно передав интонацию.

– А ты?

– А я ответил, что меня уже пытались «починить», но у меня проблемы с образом отца, и это не чинится. Тогда отец, естественно, встрял с замечаниями, что я не должен разговаривать в таком тоне с Еленой Аркадьевной. И мне пришлось сказать, что это не я, а моя невербальная сексуальная тень в поиске новой мужественности. Ну и он раскричался, что я хамлю, и прогнал сюда дожидаться, пока ты не встанешь и не развлечёшь меня как-нибудь.

– Правда, он так сказал?

– Нет. Последнее я сам придумал. Но надеялся на это.

– Что ж, тогда идём.

– Куда?

– В гости.

– К кому?

– Тут недалеко, – я кивнула на соседний участок.

– Серьёзно? Тот самый Лёха? – Иннокентий оживился: – Пока твоя мама гостила у нас, я его имя слышал раз пятьсот и в большинстве своём не с самыми лучшими эпитетами.

– Мне нужно забрать картину, – неопределённо сказала я. – И твой папа просил взять тебя с собой.

– Отлично. Я готов!

Я протянула ему руку, чтобы помочь подняться, и он с удивлением на неё посмотрел.

– Будем прокачивать твою новую мужественность, – сказала я.

Весело усмехнувшись, Кеша принял приглашение и, схватившись, так резко поднялся, что в ту же секунду я оказалась у него в объятиях.

– Приятно, когда у девушки адекватное чувство юмора.

От этого случайного физического контакта мне вдруг стало неловко, и я даже побоялась поднимать на него глаза, зная, что снова попадусь в ловушку болотного взгляда.

К счастью, я заметила размашисто шагающую к нам маму.

– Варя, на два слова! – Она взмахнула рукой, приглашая подойти к ней, а когда я подошла, сказала: – Ты это… Аккуратнее с Иннокентием. Нет, он симпатичный, я не спорю. Но, пока я с ним не поговорила, лучше не спешить.

– Не спешить с чем? – Я готова была вот-вот взорваться. – Я не успеваю за твоими решениями. Разве ты его не специально сюда притащила, чтобы скрасить мои страдания, которые осуждала? Я тебя очень хорошо знаю, мам. Если бы ты на самом деле собиралась его консультировать, то оставила бы это до возвращения в Москву. Потому что никто, ни один психолог не способен разобраться в проблеме за два-три сеанса, и не мне тебе об этом говорить.

– Ты права, – запросто согласилась мама. – Я привезла его для тебя. Кеша воспитанный, умный и из нашего окружения. Да и со стороны, заметь, вы отлично смотритесь вместе. А это, поверь, тоже немаловажно. Кстати, я очень одобряю, что ты, наконец, сменила имидж. Так ты выглядишь очень нежной и чувственной. – Она дотронулась до моих волос, и я, перехватив её руку, задержала в своей.

– У меня такое ощущение, что ты нарочно доводишь меня.

Мама пожала плечами.

– Я бы не отказалась, чтобы меня кто-то так доводил. – Она подмигнула. – Потом спасибо скажешь.

– Так что ты всё-таки имела в виду, говоря про осторожность?

– Не влюбляйся раньше времени.