Блестящую чёрную машину напротив своего дома я заметила, только когда мы въехали на нашу улицу, и Лёха, сбавив скорость, отклонился, чтобы открыть мне обзор из-за своего плеча.

Я понятия не имела, кто это мог быть, но одно знала точно: Гена на таких дорогих машинах не ездит, а значит, бояться нечего.

Но мы всё равно остановились возле Лёхиного участка, загнали мотоцикл, и тогда я услышала бодрый мамин голос: «Мальчики, продукты несите на кухню. Это вон тот домик».

Мальчики?

Мы с Лёхой, не сговариваясь, кинулись к кустам, из которых просматривалась половина моего участка.

На дорожке появился широкоплечий, с густыми седеющими волосами мужчина лет пятидесяти в небрежно заправленной в светлые брюки льняной рубашке. Он вальяжно нёс два крафтовых пакета с торчащими из них багетами. На его запястье сверкали золотом массивные часы.

За ним с такими же пакетами, только без хлеба, следовал стройный парень в простой чёрной футболке и бежевых шортах чуть выше колен. Его тёмные, почти чёрные волосы торчали в разные стороны, словно перья нахохлившейся вороны, а длинный прямой нос вполне мог сойти за клюв.

– Это кто? – Лёха удивлённо посмотрел на меня.

– Понятия не имею.

Мужчина поднялся на крыльцо кухни и дёрнул дверь, которую я, естественно, заперла.

– Лен! – раскатисто прокричал он. – Тут закрыто.

Парень поставил пакеты на ступеньки.

– Пойду, – сказала я Лёхе. – Не то переполох сейчас начнётся.

В ответ он ласково потрепал меня по плечу:

– Возвращайся с хорошими новостями.

Я прошла через общую калитку и успела дойти до лужайки, когда мама вырулила из-за дома.

На ней был свободный ярко-оранжевый комбинезон с широким поясом, а на ногах – плетёные босоножки на танкетке. Каштановые волосы волнами лежали на плечах, явно после салона, а на руках я заметила тонкие золотые браслеты, которых она прежде не носила.

От того страдания, с которым она уезжала с дачи, не осталось и следа.

– О, Варь, отлично, что ты дома! – сказала мама по-деловому. – Я уж засомневалась. И что у тебя с телефоном? Пришлось опять Анне Андреевне звонить.

– Мы с Лёшей вчера под дождь попали, и телефоны сдохли. Прости.

– Ладно, – она отмахнулась.

Если бы не гости, то, наверное, ещё что-то высказала бы, но теперь они замерли, глядя на нас, и ей пришлось подвести меня к ним.

– Познакомься, это мои друзья – Герман Ершов и его сын Иннокентий.

– Привет, – Герман дружелюбно кивнул. – Значит, это ты у нас – та самая Варвара, которая потеряла пять килограммов вишни посреди дороги?

У него были выразительные глаза, открытая улыбка и стойкий налёт загара.

– Герман – мой старый друг, – пояснила мама. – И большой профессионал. Автор трёх тревел-бестселлеров, лауреат премии за визуальный сторителлинг, блогер с миллионной аудиторией, между прочим. Он знает, как работает интернет-машина, и умеет заставить её работать на себя.

– Не преувеличивай, Лен, – с театральной скромностью усмехнулся Герман. – Я просто кое-что смыслю в хайпе и в том, как его приручить, пока он тебя не сожрал.

– Вот-вот, – подхватила мама. – Герман здесь, чтобы мне помочь. Никто, кроме него, не разбирается лучше в том, что делать, когда интернет-сообщество пытается закопать человека заживо. У него есть опыт. За месяц он вытащил одного артиста с нулевым доверием обратно в топ-десять по симпатии. И, кстати, именно Герман в своё время был медианаставником той самой фитнес-инфлюенсерки, которая теперь ведёт шоу на ТВ.

– Я просто показал ей, как не бояться быть собой и продавать это как преимущество. У тебя, Лен, к слову, с этим и проблем нет, – Герман лукаво улыбнулся и перевёл взгляд на прислонившегося к перилам парня: – А это мой сын Иннокентий.

– Кеша – твой ровесник, – добавила мама. – Он поступает в Физтех.

Иннокентий молча склонился в вежливом поклоне, за которым угадывалась ироничная любезность.

На запястьях обеих рук у него болтались кожаные фенечки, а на вороте футболки висели тёмные очки.

– Давай уже открывай кухню, – поторопила меня мама. – Мы устали с дороги и очень хотим есть.

Знала бы она, как я устала и что успела пережить за это утро, но ей, очевидно, было не до меня.

Я открыла кухню, и они принялись разгружать пакеты. А я осталась на веранде в дверях, потому что кухня у нас небольшая.

– Мы заехали по дороге на фермерский рынок, – сообщила мама. – Там теперь всё по подписке и только с подтверждением личности. Представляешь?

– Не уверена, что понимаю, о чём ты, – откликнулась я.

– Это новая этика потребления, – пояснил Герман. – Всё только по предзаказу. Ни тебе пластика, ни толкучки. Цифровая эволюция, знаешь ли.

– И чтобы купить помидоры, нужно пройти верификацию, как в банке, – добавил Кеша с мрачным сарказмом.

Весь вид парня говорил о том, что эта поездка ему не по душе.

Мама достала из холодильника бутылку просекко, и, пока я ходила в дом, чтобы принять душ и переодеться, они успели постелить скатерть и выставить на стол оливки, сыр с плесенью, инжир, брускетты с томатами, бастурму, нарезанный багет и ещё какие-то салаты.

– У нас, Варя, большой план, – сказала мама, когда все заняли места за столом. – Точнее, антикризисная стратегия. Мы собираемся провести репутационный детокс с элементами мягкого перезапуска.

– Перевожу на человеческий, – подключился Герман, прихлёбывая просекко. – Нам нужно взять волну негатива, переупаковать её, добавить смысла и превратить в ресурс. То есть не отползать в тень, а наоборот, выйти в свет, только с новой подачей. Без оправданий, без драм, но с акцентом на ценности.

– Именно! – оживилась мама. – Мы с Германом уже обсудили. Вся эта ситуация – не провал, а возможность. Люди устали от идеальных глянцевых картинок и фальшивых улыбок. Мы покажем живого человека – уязвимого, но сильного. Женщину, которая не боится ошибаться, говорить, что ей больно, и нести ответственность. Без пафоса. Просто по-человечески.

– По сути, – продолжил Герман, – мы сделаем из этого терапевтический сериал. С личными размышлениями, искренними постами и видео без фильтров. Плюс парочка коллабов с правильными людьми, которые Лену публично поддержат. И главное, сдвигаем фокус: от скандала – к опыту, от осуждения – к осмыслению.

– Начну с большого поста, – сказала мама. – С детской фотографии. Расскажу, откуда у меня эта гиперреакция на вторжение. И почему я сорвалась. Это будет точка входа. А дальше Герман уже предложил расписание.

– Угу, – кивнул тот. – Пост в среду, видео в четверг, потом короткие рилсы. Легко. Прокачаем образ не жертвы буллинга, а лидера мнений, который умеет держать удар. Кстати, будет хорошо, если ты, Варь, тоже что-то напишешь. От первого лица. Про личные границы. Твоя перспектива важна.

– Простите, но я не веду блог и не пишу посты.

– Можно привлечь Лёшу, – осторожно сказала мама. – У него хоть и не миллион, но аудитория активная. И именно они всё это начали.

Откинувшись на спинку плетёного кресла, Герман покрутил в пальцах бокал.

– Нет. Очень плохая идея.

– Почему? Он же… лояльный.

– Именно. Слишком лояльный, – Герман поднял на неё взгляд. – И слишком неуправляемый. Его формат – это хаос, импровизация и панчлайны. Он может в любой момент ляпнуть что-то в сторис, что превратит твою стратегию в пыль. Даже не из злого умысла, а просто потому, что у него другая интонация. У него мемы, у тебя – репутация. – Герман наклонился вперёд, глядя ей прямо в глаза: – Лена, ты не понимаешь. Сейчас каждый твой шаг должен быть выверен до запятой. У Лёши – подростковый интернет-капустник. Ты – семейный психолог с имиджем зрелости, осознанности и этики. У него «ахах, лайк за бедро», у тебя – «безопасные границы и личные смыслы». Эти две параллельные реальности нельзя монтировать в один фрейм. В голове у аудитории будет разрыв. К тому же, чем больше он мелькает рядом, тем дольше держится ассоциация. Парадокс, но факт: информационный шум гасится тишиной, а не оправданиями. Пусть пропадёт с радаров. Пусть его фанатки переключатся на нового блогера. И тогда тебя начнут слышать как отдельную фигуру, а не «ту самую с пляжа под зонтом».

Герман сделал паузу и перевёл взгляд на меня:

– Я ничего не имею против вашего Лёши. Он может быть хоть гением. Но в данной конкретной истории его присутствие – это токсичный маркер. И самое полезное, что он может для нас сделать, – ничего.

Неожиданно Иннокентий поднялся.

– Ты куда? – спохватился его отец.

– Подышу воздухом. Можно? Просто немного душно стало.

– Угу, – буркнул Герман, без труда сообразив, на какую «душность» тот намекает.

– Там у нас есть шезлонги и летний столик, если ищешь тень. Но в доме кондиционер, можем переместиться туда, – засуетилась мама.

– Не нужно. Большое спасибо, – вежливо отозвался Иннокентий. – Я осмотрюсь.

А едва он спустился с веранды, Герман, понизив голос, пояснил:

– Курит. И думает, что я не знаю.

Мама ткнула меня локтем:

– Иди, покажи Иннокентию, где у нас тут что.

– Туалет, что ли? – не поняла я.

– И туалет тоже! – Поджав губы, она посмотрела немигающим взглядом. – Прояви, пожалуйста, гостеприимство.

– Да вы не беспокойтесь, – Герман сделал глоток из бокала. – Кеша у нас своеобразный товарищ. Пусть, Варя, тебя не смущают его заморочки. С ним вообще сложно разговаривать. Особенно в последнее время. Мы же его к бабушке жить отправили. Там школа хорошая. Маткласс сильный. Вот он и стал самостоятельным.

– Иди-иди, – поторопила мама. – Ты же с ребятами всегда хорошо ладишь. Постарайся сделать так, чтобы он не скучал.

Я нашла Иннокентия за деревянным столиком в саду. Он сидел, вытянув ноги, на том же месте, что и пару дней назад Лёха, и, подняв голову, выпускал табачный дым в крону яблони.

– Меня отправили к тебе, – сказала я, устраиваясь напротив. – А ещё твой папа знает, что ты куришь.

– Я в курсе. Спасибо, – он иронично улыбнулся. – Это он вам нарочно сказал. Чтобы вы не осуждали его за то, что он мне этого не запрещает.

– Двойная игра, – я понимающе кивнула. – Моя мама тоже такое любит. Чтобы одновременно выглядеть и прогрессивным, и ответственным родителем.

– Ну ещё бы, – Кеша криво усмехнулся. – Главное – всем угодить. Но отец ещё ничего. Мама у меня вообще мастер иллюзий. Может выйти в прямой эфир в слезах, рассказать, что всё рухнуло, и тут же прорекламировать серотониновый комплекс. А потом ещё поблагодарить Вселенную за новую версию себя.

– У тебя мама тоже блогер?

– Ну да. Личный бренд, марафоны осознанности, нутрициология, йога – вся фигня. В своих кругах она как мать Тереза с подпиской на Dior. Называет себя духовным архитектором, но при этом на раз закатит истерику из-за того, что кофе не на кокосовом молоке.

Он чуть усмехнулся, склонив голову набок.

– Самая продвинутая в мире «женщина в моменте». Меняет мужчин, страны, цели и чакры раз в сезон. Лет до пятнадцати я думал, что все мамы так делают: в понедельник она на детоксе в Сочи, в пятницу уже вещает из Гоа о родовой терапии.

– Ты как будто про мою маму рассказываешь, – я обрадовалась тому, как его слова отозвались во мне узнаванием.

– Веда. Может, слышала?

– Если честно, я вообще не слежу за блогерской жизнью. И на маму подписана только потому, что она настояла.

Иннокентий поймал мой взгляд. Глаза у него были тёмно-зелёные с коричневыми крапинками на радужке. И смотрел он так, будто мы играли в гляделки: цепко, настойчиво и с нажимом. Но тонкая, ироничная улыбка скрадывала напряжение. После небольшой паузы, во время которой я попала под этот взгляд, он неожиданно протянул руку:

– Добро пожаловать в клуб. Я от своих отписался в пятнадцать. Очень позорно, когда они хайпуют на скандалах друг с другом, а ты выставляешься как якобы ключевая фигура, которая их связывает, но на самом деле никому из них, по сути, и не нужен. У меня ещё есть младший брат. Ему сейчас одиннадцать, и он уже просится жить со мной, а не с ними. Но мама его не отпускает, потому что это позволяет ей быть сопричастной всем детским темам, что, как ты понимаешь, сильно расширяет контент и подгоняет рекламодателей.

– К счастью, папа у меня нормальный, и мы живём отдельно, – сказала я. – Сами по себе. А сюда с мамой приезжаем только на лето. Типа родительский долг.

– Ну, раз ты адекватная и всё понимаешь, тогда скажу прямо, – он затушил сигарету о подошву. – Вот это всё, о чём папа сейчас трындел за столом, это всё красивая болтовня. Как он умеет. На самом деле они оба собираются хайпануть, изобразив, что между ними роман. И даже, скорее, не изобразить, а сделать их маленькую интрижку достоянием общественности. Я отца знаю, он ещё тот бабник.

– Нет. Ну что ты… – То, что он сказал, привело меня в смятение. – Моя мама не такая. Она, может, и повёрнутая на общественном резонансе, но не крутит романы ради популярности. Она вообще не крутит романы. Они с папой даже не в разводе.

Иннокентий криво усмехнулся и потрогал фенечку на запястье.

– Удивительно, как много «не таких» женщин ведут себя совершенно одинаково. По всей вероятности, некий парадокс статистики.

– Это ты про что?

– Просто чтобы ты морально подготовилась к тому, что нас ждёт.

Он снова поймал меня этим своим странным взглядом, от которого по спине пробежал холодок.

Его острое и немного резкое лицо сложно было назвать красивым в привычном смысле, но это была внешность, которая определённо притягивает и заставляет волноваться.

– Варя! – послышался мамин голос с веранды. – Где вы там застряли?

Я поднялась.

– А хочешь ещё кое-что? – Он не сдвинулся с места. – Тоже чисто для информации.

– Ну?

– Меня сюда взяли для тебя.

– Не поняла?

– А чего тут понимать? Они хотят, чтобы я тебя отвлекал и развлекал.

– Мне не нравится, как это звучит.

– Или это я тебе не нравлюсь?

Наряду со всем остальным столь прямой вопрос застал меня врасплох.

После аварии мотоцикла я ещё не до конца переключилась на мамину манеру взаимодействия.

– Как я могу на это ответить, если вижу тебя впервые?

– Ну хорошо, тогда дай оценку тому, что ты впервые видишь.

По его провокационной улыбке я поняла, что он испытывает меня на прочность.

Этакий полуфлирт с целью захватить инициативу и одновременно проверить, чего я стою.

– Если коротко: ты строишь из себя смелого и загадочного, но не уверена, что со мной это прокатит.

Иннокентий весело рассмеялся:

– А мне показалось, мы нашли точки соприкосновения.

– Порой точки соприкосновения способны положить начало конфликту интересов.

– Что ж, – он тоже встал. – Пока мне всё нравится даже больше, чем я ожидал.

– Я бы на твоём месте была осторожнее с ожиданиями. Тут они редко сбываются, – отрезала я и отвернулась, обозначая, что разговор окончен.

Потом мама повела их показывать дом и комнату, где они будут спать. Я немного подождала и, решив, что приличия соблюдены, собиралась отправиться к Лёхе, чтобы рассказать ему, что происходит. Однако успела дойти только до середины лужайки, когда мама выскочила за мной из дома.

– Варя, подожди.

Она так торопливо подбежала, что я подумала, что что-то случилось.

– Ты куда собралась? – Вопрос прозвучал недовольно и требовательно.

– К соседям.

– С ума сошла? Ты что, не слышала, что сказал Герман? Никакого Лёши в ближайшие пару недель. Мы тут что, по-твоему, развлекаемся? Он и так делов уже наделал. Я запрещаю тебе к нему ходить!

– Мам, ты чего? – Я опешила. – Это ведь я с ним общаюсь, а не ты.

– Это не обсуждается! Вон мы тебе привезли Кешу. Развлекайся с ним.

– Ты, вообще, что такое говоришь? Как так – развлекайся?

– Ладно. Прости. Я просто испугалась, что вы нам всё испортите. Очень прошу тебя, если ты меня хоть капельку любишь, не общайся с ним.

– Разве так можно ставить вопрос?

– Можно!

Несколько секунд мы сверлили друг друга взглядом.

– А как же тётя Люба? – спросила я, почувствовав себя оглоушенной.

– Я с ней сама всё улажу, к тому же они скоро уже возвращаются.

– Хорошо. Тогда я сейчас схожу к нему и всё объясню. Ладно?

– Такое чувство, что, когда ты говорила о самоуважении, то имела в виду нечто другое, чем то, что принято называть этим словом. Лёша тебя всё-таки развёл? Как и всех своих остальных? Поразительно, но ты мне казалась очень цельной личностью с твёрдыми принципами и развитым чувством собственного достоинства. Которая побрезгует бэушным нижним бельём.

Мама была отличным психологом и говорила больно и зло. Каждое её слово вонзалось в сердце и начинало там кровоточить.

– Зачем ты так? – едва проговорила я.

– А затем, что, если ты хоть шаг в ту сторону сделаешь, я немедленно доложу тёте Любе о ваших ночных поездках и тусовках. И пусть у него будут неприятности, а ты не отмоешься от стыда. И да, я всё знаю. Весь СНТ в курсе, не говоря уже об Анне Андреевне.

Я впервые видела маму настолько жестокой и злой и так растерялась, что не нашла в себе сил сопротивляться.