Хотя разговор в доме Паука и не получился, но даже от той полуправды, которую мы наговорили друг другу, дышать стало легче, как после прокатившейся грозы.

Я ещё ничего не успела осмыслить, но, к каким бы выводам ни пришла в дальнейшем, то, что уже удалось сказать, освободило меня от гнетущей ноши, которую я тащила за собой все эти три года и наконец сбросила.

Что я действительно думала о Лёхе и каким он был на самом деле, в тот день больше не имело значения.

Помывшись у себя, переодевшись и высушившись, я вернулась к нему с найденной под кроватью коробкой с Playstation и, сунув в руки, объявила, что намерена раскатать его в Mortal Kombat. Вызов Лёха принял охотно, и мы до глубокой ночи бились в смертельной схватке между Соней и Скорпионом, поглощая запасы замороженной пиццы и совершенно позабыв о том, что оба остались без телефонов.

Mortal Kombat – едва ли не лучший способ избавиться от агрессии и гнева. Это мне ещё в детстве мама сказала. Она всегда была прогрессивная и мыслила широко. Гораздо эффективнее сразу устроить «фаталити» своим страхам, неудачам и тревоге, используя перенос на визуализированного врага, чем потом таскаться по психологам, пытаясь раскопать в памяти продавщицу, поставившую тебя в неловкое положение, или мальчика, слишком больно дёрнувшего за косичку.

Играть в Mortal Kombat с Лёхой – это отдельный аттракцион, в котором тебе приходится биться, даже когда ты катаешься по полу от смеха.

«Ща будет массаж шейного отдела по методике „умри красиво“ или… Опа, пошла зарядка позвоночника через колено! Так нечестно. Кто вообще дерётся бёдрами? Это что, школа боевых искусств имени Ким Кардашьян? Ах так, сейчас Скорпион проверит, насколько гнётся твоя гордость. Ну-ну, это что, фирменный удар „смотри, какая я гибкая“? Блин, судя по замаху, сейчас будет техника „молчи, мальчик“. Эй, Скорпион, давай же, покажи ей, кто тут носит пояс, а не лифчик! Да ё-моё, у тебя весь костюм работает на гипноз! Зачем она опять так наклонилась? Кто в Netherrealm придумал камеру с этого ракурса? Ладно. Фиг. Я проиграл, но зато умер с достоинством. Под каблуком женщины в армейских берцах».

Отбросив джойстик, он вытянулся на полу и посмотрел в скошенное окошко на крыше мансарды. Через него просматривалась зыбкая темнота ещё ночного, но уже заметно посветлевшего неба.

– Светает, – тихо сказал Лёха. – Интересно, сколько сейчас времени?

– Вероятно, чуть больше трёх, – откликнулась я. – Может, половина четвёртого.

– А какой сегодня день недели?

– Уже вторник.

– То есть, выходит, до возвращения моих родителей осталось четыре дня, а я ещё ничего не сделал такого, чего не могу делать в их присутствии, – задумчиво проговорил он.

– Чего, например?

Лёха почесал в затылке:

– Нужно что-нибудь придумать. Может, напьёмся?

– Зачем?

– Ну просто. Почудим.

– Ты чудишь и в абсолютно трезвом состоянии.

– Мне интересно посмотреть на тебя. Ты, вообще, когда-нибудь напивалась?

– Нет. И не собираюсь.

– Блин, – он заёрзал. – Зачем ты это сказала? Не могла ответить что-то вроде: «Сто раз, и это совершенно отвратительное зрелище»?

– Какой смысл мне так отвечать, если это неправда?

– А такой, что теперь я хочу тебя напоить.

– Чтобы прикалываться над тем, какая я дурная?

– Не. Дурная вряд ли. Я думаю, если ты напьёшься, то вначале будешь задвигать темы про спасение всех девочек в мире, а потом отправишься на открытый штурм какого-нибудь очередного Дядьки или Павла, просто потому, что тебе что-то показалось.

– Не, если я напьюсь, то стану доброй и плаксивой. Разомлею и буду рыдать у тебя на плече, жалуясь на жизнь.

– А я вытру тебе сопли и скажу, что всё это фигня, потому что ты вообще про жизнь ничего не знаешь.

– И я тебе поверю, потому что ты о ней знаешь больше меня, и расплачусь ещё сильнее.

– Тогда мне придётся крепко прижать тебя к себе и пообещать научить всему, что пожелаешь.

– И я опять поверю, потому что я пьяная и легко ведусь на доброту и пустые обещания.

– А я это замечу и посажу тебя к себе на колени, чтобы удобнее было гладить по голове, пока я придумываю, что бы ещё такого наговорить, чтобы ты в меня влюбилась.

– А я начну рассказывать тебе про маму и её закидоны, так что тебе просто некогда будет слово вставить.

– И тогда мне ничего не останется, кроме как поцеловать тебя, потому что иначе ты не перестанешь говорить.

– Да. И это будет такой долгий-долгий поцелуй, как в кино. С саундтреком из «Титаника» за кадром.

– И я подумаю, что уже давно надо было тебя уложить… спать. И подниму на руки. И…

– И тут от этой тряски меня ка-а-ак стошнит. Прямо на тебя.

– Блин, Варь, – Лёха скривился. – Всё ж так хорошо было. Зачем портить?

– Прости, я ведь пьяная и за себя и свой организм не отвечаю.

– Ну и ладно, – он сделал вид, что отряхивается. – Зато теперь мы знаем, как бы было, если бы ты напилась.

– Ладно. Поздно уже. Пора расходиться по кроватям, – я поднялась с пола. – Или ты ещё поиграешь?

– Слушай, – Лёха улёгся боком, подперев голову рукой и глядя на меня снизу вверх. – А ты бы стала со мной встречаться? Ну… чисто гипотетически? С учётом вот этого твоего коронного презрения ко мне и высоконравственного избегания любых физических контактов?

Я растерялась, не понимая, стоит ли расценивать данное высказывание как стёб или как предложение.

– Трудный вопрос, да? – Он откинулся на спину. – Я понимаю. Можешь не отвечать. Знаю, что не стала бы. И не потому, что я тебе не нравлюсь. Нравлюсь. Я это чувствую. Но ты никогда в жизни не опустишься до меня. Ведь что о тебе подумают другие? Что скажут люди? Ой, Варя Протасова, вы знаете… Она же с Криворотовым связалась… Да ладно? На нём же и так пробу негде ставить. Он с ней недельку погуляет, а потом бросит и пойдёт новую себе искать. Вот дура-то. Общественное мнение – великая сила! Да, Варь?

– Ну, если ты всё понимаешь, чем я, кстати, удивлена, то зачем спрашиваешь? – От его прямолинейности я немного растерялась. – Нечто подобное сегодня Анна Андреевна уже говорила. И назвала меня не дурой, но статисткой в дешёвом реалити-шоу.

– Но ты всё равно подумай, ладно? – Он откинулся на спину. – Я не буду ни в чём тебя убеждать, потому что мои слова для тебя пыль. Но я… Ты мне всегда нравилась. Очень.

Я чувствовала себя так, что впору заткнуть уши и заорать «А-а-а», как во время грозового раската, и орать, пока всё переполнявшее меня смятение не выйдет наружу.

Но выдавила только едва слышное: «Хорошо. Подумаю». И, как во сне, двинулась к лестнице.

Однако дойти до неё не успела.

– Эй, Варь, – окликнул Лёха. – Не забудь, что завтра нам на укол ехать. Лучше с утра, хорошо?

Кажется, в эту ночь я совсем не спала. Проваливалась куда-то в беспамятство, но потом снова мысли возвращались и принимались гудеть в голове, как рой растревоженных пчёл.

Лёха озвучил всю правду. Он всё понимал. Просто в моём представлении положение дел было намного сложнее и неоднозначнее. Не существовало никакой «хорошей девочки» и «плохого мальчика», как он это выставил. И меня останавливало вовсе не то, что скажут или подумают другие. И даже не скорое расставание, если вдруг я ему надоем. Просто чаша весов с «самоуважением» всё сильнее сползала вниз – ведь на другую сторону весов наваливались всё новые причины, чтобы пренебречь им.

А что до признания в том, что я ему всегда нравилась, то с этим обстояло даже как-то проще. Кто знает, скольким девушкам он это говорил? Выходит, его слова и правда можно было сравнить с пылью. Лёха не был двуличным или лжецом, но играть он любил и манипулировать умел, пускай не очень изворотливо, но весьма грамотно и со знанием дела.

От всех этих мыслей я казалась себе слишком продуманной и рациональной. Бесчувственной, тревожной и морально старой. Что ещё сильнее всё запутывало. Мама считала, что рефлексия – это хорошо. Она помогает нащупать нужный путь и разобраться с истинными желаниями. И хотя я ненавидела рефлексию, равных мне в ней не было.

Когда утром мы с Лёхой встретились в шатре, мне показалось, что он тоже не спал всю ночь, но не потому, что плохо выглядел, а оттого, что как-то подозрительно мало шутил и за завтраком не рассказал ни одного анекдота. На меня он не смотрел, выпил три чашки кофе подряд и ушёл курить за дом. Похоже, жалел о сказанном. Но почему, непонятно.

Зато утро выдалось мягкое и приветливое. Не такое изнуряюще душное, как всю прошлую неделю, а ласковое и свежее после вчерашней грозы. В такое утро всё видится в лучшем свете и верить хочется только в хорошее, и, куда бы ни завели нас вчерашние выяснения, тот факт, что мы вообще поговорили об этом, не мог не радовать. Потому что мне надоело гнить в болоте недосказанностей и догадок.

Я нашла Лёху за домом – он навис над сливной бочкой, которую после вчерашнего дождя затопило почти до краёв.

– Что делаешь? – Я подошла сзади и заглянула, высматривая, что он там увидел, но ничего необычного не заметила.

– Играю в бога, – он вытер мокрую руку о штаны и сел на узкую лавочку у стены дома.

– Что это значит?

– Спасаю жуков и мух. Я вот смотрю, как они барахтаются, и думаю, что у людей, наверное, как-то так же. И спасение их зависит не от того, насколько усердно они молились, а проходил бог в это время мимо сливной бочки или нет.

– Да ты философ, – я встала напротив.

– Пока ещё нет. Отец говорит, чтобы стать философом, нужно жениться.

– Мы поедем укол делать? Ты хотел с утра.

– Угу. Я готов. Только это… – Он виновато посмотрел исподлобья. – Не обижайся на меня за вчера. Сам не знаю, зачем наговорил ерунды. Понесло просто.

– Что именно ты называешь ерундой?

– Неважно. Главное, чтобы ты не обижалась, и всё.

– А я и не обижаюсь.

– Вот и отлично, – сунув окурок в банку из-под маслин, он встал. – Тогда сейчас переоденусь, и можем выдвигаться.

Переоделся Лёха в белую призовую футболку «Король пляжа», объяснив это тем, что все чистые футболки у него закончились и теперь до маминого приезда ему придётся походить «королём». Я пообещала научить его пользоваться стиральной машинкой, и мы поехали в город. А когда проезжали мимо «Нашей лавки», несколько пенсионеров, собравшихся на скамейке возле входа, с нескрываемым интересом проводили нас взглядом. И я, покрепче прижимаясь к Лёхиной спине, подумала, что он ошибался: я ничуть не стеснялась того, что меня будут обсуждать как его девчонку-подружку, и в какой-то степени мне это было даже приятно.

Городок, в котором находилась больница, был совсем небольшой: около десяти минут езды с одного его конца на другой. Архитектура в нём почти вся осталась с советских времён, лишь кое-где попадались хоть и небольшие, но всё же современные здания: торговый центр, Сбербанк, фитнес-клуб. Зато обилие зелени и не загружённые, в сравнении с Москвой, дороги приятно удивили. Людей тоже было немного. Будний день, сезон отпусков. Мы катились по залитым солнцем улицам, и я с любопытством заезжего туриста всё разглядывала: фонтан на площади, где на бортиках сидели подростки и болтали ногами в воде, выгоревшие вывески магазинов, окна квартир с деревянными рамами и форточками, горшки бегоний, свешивающихся с балкона, деда на остановке с самой настоящей газетой. И я так ёрзала, оборачиваясь на него, что чуть не свалилась с мотоцикла.

В приёмной больницы нас встретила всё та же недовольная администраторша и, как в прошлый раз, отправила ждать. Пустые коридоры больше не казались мне зловещими, а были солнечными, пыльными и дышали покоем. Лёха уселся на подоконник открытого окна, пристроив шлем рядом, а я встала перед ним в обнимку со своим шлемом. Лёгкий ветерок приносил с улицы ароматы горячей выпечки и почему-то кваса. Лёха тоже уловил этот запах.

– Пахнет как в детстве, – сказал он, глубоко вдыхая воздух.

– Такой милый городок, как будто ненастоящий. Как обрывок забытого сна, в котором тебе снилось, что ты бабочка.

– Бабочка снилась Чжоу.

– Вот это да! – поразилась я. – Какие познания! Не ожидала, что ты знаешь кого-то, кроме состава «Барселоны».

– Ну ты же сегодня меня назвала философом. Нужно соответствовать, – он довольно щурился.

– Нет, правда, а какая твоя любимая книга?

– Книга? – Лёха принял задумчивый вид. – Когда я слышу этот вопрос, сразу представляю нашу русичку. Она всегда внушала нам, что, если вдруг спросят об этом, нужно отвечать: «Мастер и Маргарита».

– А если без русички?

– Без русички у Булгакова мне гораздо больше понравилась «Белая гвардия».

– Серьёзно? Ты всё ещё читаешь книжки? Я думала, так и остановился на Толкиене и Мартине.

– То есть, спрашивая о книге, ты брала меня на понт?

– Немного, – я пожала плечами. – Хотела проверить, не превратился ли ты окончательно в инфоцыгана с цитатами из Коэльо.

– Обидно сейчас было, – Лёха прищурился. – Я, между прочим, в состоянии отличить Чехова от псевдоцитаток.

– А давай-ка проверим, – загорелась я. – Я тебе цитату, а ты должен угадать, кто это – классик или подростковый философ.

– О'кей, – принял вызов Лёха. – На что играем?

Взгляд упал на палатку с мороженым на другой стороне дороги.

– На мороженое.

– Принято. Давай жги!

Я выпрямилась, сдерживая улыбку:

– «Счастье не оставляет шрамов».

– Э-э-э… – Лёха машинально прикоснулся к рубцу на щеке. – Явно что-то на девчачьем.

– Не-а. Это Паланик. Минус один.

– Да ладно?!. – Он недоверчиво покачал головой.

– Следующая: «Человеку нужно немного: чтобы его ждали дома и чтобы была хоть одна книга, которую он не читал».

– Вот сто процентов кто-то из наших. Куприн?

– Нет, это девочка из «Телеграма» с тридцатью лайками, – я расхохоталась.

– Варя! – Лёха пронзил меня строгим взглядом. – Читерша.

– Ладно, соберись. Даю последний шанс: «Если что-то болит – молчи, иначе ударят именно туда».

– Это точно какая-то фигня из «Пинтереста».

– Это Цветаева, Лёша!

– Ты нарочно их заучивала, чтобы меня проверять?

– Нет. Для ЕГЭ.

– Ну ладно, ладно, я проиграл. Мороженое с меня.

– Кстати, вон палатка, – я показала пальцем на ларёк через дорогу.

– Понял, – он спрыгнул с подоконника. – Тебе какое?

В этот момент дверь в нужный нам кабинет распахнулась.

– Кто тут на бешенство? – крикнул женский голос.

– Давай фисташковое, – ответила я, сунув ему в руки свой шлем, и побежала на укол.