Павел отнёс меня в спальню на втором этаже и, сколько я его ни убеждала, что способна идти сама, не соглашался опустить. Сказал только, что привык носить мать, и потому я для него – пушинка.

Комната, в которой он меня оставил, была тёмная и душная, словно королевство Спящей красавицы, где сто лет не открывали окна.

А как только Павел вышел и его шаги потопали вниз по лестнице, я немедленно написала Лёхе, чтобы, если с дверью ничего не получится, шёл домой, не дожидаясь меня.

Потом встала и на цыпочках прокралась в коридор.

Здесь было несколько комнат, и все такие же мрачные и затхлые. Судя по всему, Анна Андреевна сюда не поднималась, а Павлу лень было ухаживать за столь большим домом. Быстро пробежав по второму этажу, распахнув каждую дверь и не найдя ничего подозрительного, я кинулась к лестнице, ведущей на третий этаж.

Там оказалось значительно светлее и приятнее. Комнаты выглядели хоть и захламлёнными, но жилыми. В воздухе витали запахи моющего средства, зубной пасты и ацетона. В том, что именно здесь обитает Павел, сомнений не было.

Странно, что, вынужденный бегать на каждый зов матери, он выбрал себе последний этаж. Однако размышлять на эту тему было некогда. Так же торопливо я заглянула в библиотеку, ванную, студию типа маминой, только заставленную картинами, хозяйственную комнату и его спальню, где моё внимание привлёк висящий над двуспальной кроватью огромный портрет молодой красивой женщины возле берёзы. Портрет был выполнен в нежных жёлто-зелёных тонах, а на заднем плане, позади женщины, парили ярко-белые облака в виде пары прекрасных лебедей. Картина выглядела настолько красивой и одухотворённой, что я застыла и, кажется, перестала дышать. Словно стоило пошевелиться, и эта зеленоватая нежность безвозвратно растает в небе вместе с Лунными лебедями.

Наконец оторвав взгляд от портрета, я заметила на комоде фотографии в рамках и вошла в комнату.

На снимках был запечатлён один и тот же ребёнок в разном возрасте: от младенчества до школьных снимков на линейке первого сентября. Достаточно было лишь мельком взглянуть – и я сразу узнала её. Абсолютно то же лицо, что и на рисунке Павла. Действительно немного похожее на ту «мою» девочку, но это явно была не она. На некоторых фото она сидела на руках той самой женщины с портрета над кроватью, и я поняла, как нелепо ошиблась, решив, что Павел и Анна Андреевна здесь кого-то прячут. То, похоже, была личная и, по всей вероятности, тайная жизнь Павла, не имеющая к моему делу никакого отношения.

Стараясь не шуметь, я спустилась на первый этаж и, тихо отперев дверь, выскользнула из дома. Объясняться с хозяевами не хотелось.

А стоило выйти за калитку, как из придорожных кустов с обеспокоенным видом появился Лёха:

– Как ты? Отпустило?

– Что отпустило? – Я ещё думала о портрете.

– Мигрень.

Я быстро подхватила его под руку, и мы зашагали в сторону наших участков.

К этому времени небо над нами заволокло чернющими тучами, и дождь готов был хлынуть в любой момент.

– Ты поверил? – спросила я, когда мы немного отошли от дома Анны Андреевны. – Ну ты чего? Должна же я была их как-то отвлекать. Так что пришлось хлопнуться в обморок.

Какое-то время Лёха смотрел на меня с недоверием, как будто всё это какая-то нелепица, но потом резко развеселился:

– Не, ну слушай, я горжусь тобой! Какова затейница! Если бы не знал тебя с шести лет, точно влюбился бы.

– С девяти.

– Как ты вообще додумалась до этого?

– Книжки нужно читать, Лёш. Классическая авантюрная комедия с элементами триллера.

– Так… И с какого момента начинается триллер?

И только я собиралась ответить ему что-то не менее остроумное, как совсем рядом с нами громыхнуло с такой силой, что мы аж подпрыгнули, закрывая головы руками.

– Бежим, – он схватил меня за руку, и мы рванули со всех ног.

Однако успели лишь поравняться с домом Ханны, когда на нас обрушился жуткий водяной поток. С треском разрывая воздух, шарахнула молния. Я взвизгнула и присела.

Следом сверкнула вторая молния, и всё запульсировало белым неоновым светом. Ударил гром. Я снова вскрикнула и в ту же минуту почувствовала Лёхины руки на своих плечах. Он схватил меня в охапку, поднял и донёс до участка Паука. Раздвинул мокрые ветки и скомандовал: «Лезь!» Казалось, будто это этап какой-то выживалки, где нужно пробираться через джунгли под Ниагарским водопадом.

Мы влетели в дом Паука, не думая ни о ловушках, ни о змеях, ни о том, что вторглись в частную собственность. Это было единственное место спасения. Благо Лёха додумался спрятаться в нём, иначе я умерла бы от ужаса прямо на дороге.

– А-а-а! – держась за уши, заорала я, оказавшись в полуразрушенной, но сухой прихожей дома. – А-а-а!

– Если я не оглохну от грома, то ты меня точно доконаешь, – проворчал Лёха, отряхиваясь, как собака, и в отблесках молний я увидела, как капли с него полетели в разные стороны.

– Я кричу, потому что мне так спокойнее. Снимаю стресс, – пояснила я. – Как на американских горках.

С обеих моих косичек текло, как из шлангов. Бейсболка размокла и облепила голову блином. О футболке и джинсах и говорить нечего: ткань прилипла к телу так плотно, словно меня запихнули в мокрый кожаный чехол. И я уже не была уверена, где заканчиваюсь я и где начинается эта сырость.

Лёха ещё стоял в открытых дверях, и весь его силуэт со взъерошенными волосами на фоне серой стены дождя казался размытым и призрачным.

– Короче, давай ты будешь снимать стресс как-то по-другому, – он протянул руку и, схватившись за мою косичку, выжал её, как носок, потом снял с неё резинку и распушил.

То же проделал и со второй. Я молчала, с интересом наблюдая за его действиями. Заметив это, он будто смутился и отступил:

– Так быстрее высохнут.

– Спасибо, кэп.

– И бейсболку сними, – обойдя меня, он двинулся вглубь дома, стаскивая на ходу футболку.

В кроссовках хлюпало. Они будто стали на два размера больше и на три тонны тяжелее. Скомкав бейсболку, я попыталась сунуть её в карман, и тут до меня с ужасом дошло…

– Бли-и-ин! – завопила я, доставая телефон.

Из него текло так же, как со всего остального.

– Варь, – донёсся из темноты Лёхин голос. – Иди сюда, я научу тебя снимать стресс иначе.

Я метнулась на голос, вбежала в едва освещаемую грозовым светом комнатушку и, даже не найдя взглядом Лёху, крикнула в темноту:

– Телефон!

В ту же секунду из угла послышался его сдавленный рёв:

– Бли-и-ин!

Что-то загрохотало и как будто упало, возможно даже сам Лёха, после чего посыпался град всевозможных ругательств, общий смысл которых сводился к тому, что «всё кончено».

– Ну что? – ехидно поинтересовалась я. – Похоже, твои способы снятия стресса не особенно эффективны.

От очередного удара грома и без того хлипкий домик Паука подпрыгнул и как будто даже затрещал. Чудом уцелевшие стёкла тревожно задребезжали.

Глаза понемногу привыкли к темноте, я различила очертания кровати и подошла к ней.

– Не садись! – крикнул Лёха, который стоял в углу между спинкой кровати и окном.

– А чего там? – Я едва успела выпрямиться.

– Что-то лежит, – голос у него был хриплый. – Я не уверен, что это просто одеяло.

– Прикалываешься?

– Хотел бы. Но вряд ли получится. Оно не шевелится. И выглядит… ну будто кто-то тут уже спрятался до нас.

– Перестань, – я всё же прыснула. – Как ты можешь шутить после того, что случилось с телефонами?

– Так я и не шучу, – мрачно сказал Лёха. – Просто надеюсь, что это не чей-нибудь забытый дед.

Я изо всех сил вглядывалась в темноту кровати, но наклониться всё же опасалась.

– Какой ещё дед?!

– Ну а кто ещё может тут лежать не шевелясь под подозрительным одеялом?

– Сейчас ты скажешь, что это сам Паук.

– Нет. Паук – это младший брат. Старший остался здесь с девяностых. Иногда по ночам кашляет.

– Господи, нашёл время.

Чтобы продемонстрировать, что ни капли ему не верю, я уже почти опустилась на кровать, как вдруг Лёха в прыжке схватил меня и едва сумел удержаться рукой за стену, чтобы мы не рухнули вместе.

– Сказал же, не садись, – он оттащил меня в сторону. – Там дыра. Просто каркас без матраса. Сейчас бы выковыривали тебя из ржавых пружин. Может быть, ты и выжила бы, но с красивым задом пришлось бы прощаться.

В итоге мы устроились в том самом углу возле окна.

Сели на пол, прислонившись спинами к стене, и под нами тут же растеклась огромная лужа. Резко стало холодно, кожа покрылась мурашками. Лёха потрогал мой нос и положил руку на плечо, прижимая к себе:

– Ты же не против? Но так по-любому теплее.

– Угу, – буркнула я, потому что так действительно было теплее.

– Расскажешь, что там было у Анны Андреевны? Нашла девочку?

– Сначала ты.

– Рисунки лебедей красивые. А за дверью той лодка и рыбацкое снаряжение. Я больше не знаю, чего рассказывать.

– А как ты пробрался в ту комнату? Нашёл ключи или замок получилось вскрыть?

Лёха тяжело вздохнул:

– Просто спросил.

– Как спросил?

– «А что у вас за той тяжёлой дверью?» – передразнил он сам себя. – Вот так и спросил.

– И Павел тебе сразу всё показал?

– Ага, и весьма охотно. Потому что очень любит ходить на рыбалку. Там он отдыхает от мамы.

– Понимаю. На самом деле Павел тут ни при чём, – пришлось признать очевидное. – Это я перепутала. У него, оказывается, есть ребёнок. Похоже, от той женщины, с которой он видел лебедей.

– Вот и хорошо. Надеюсь, на этом ты успокоишься?

– Я успокоюсь, когда узнаю, что с Маугли всё в порядке.

– А может, она вообще уже уехала?

– Куда уехала? С кем?

– С родителями или родственниками.

– Не начинай.

– Ладно.

Мы помолчали. Дождь не унимался, но грохотало чуть реже.

– А я тебе рассказывал, как мы прошлым летом жили в огромном старинном особняке посреди леса, без связи и Интернета? Вот где был кайф. Я бы даже фотки показал, но теперь только на компе.

– И что же вы там делали без связи?

– То же, что и здесь с тобой.

– Искали странную девочку в розовом и прятались от грозы?

– Ну почти. Устраивали танцевальный баттл на столах, ели консервы прямо из банки, гоняли в футбол и однажды даже подрались с летучей мышью.

– И много вас там было?

– Человек двадцать. Некоторые приехали с кем-то. Ну в смысле парами. Знаешь, такие парочки, которые всё делают вместе: режут хлеб, шушукаются в уголке и сидят под одеялом с общим наушником. А ты один ворочаешься на скрипучем диване и слушаешь, как через стенку кто-то хихикает и пищит: «Не щекочи, дурак».

– Ой, Лёш, тебе-то уж грех жаловаться на одиночество. Очень сомневаюсь, что у тебя там не было дежурной девчонки-подружки.

– Прикинь, не было. И вообще мне не нравится этот твой сарказм. Я тебе сейчас пытаюсь важные вещи сказать. Просто реально, то был первый раз, когда я почувствовал себя… как будто мимо.

– Мимо чего?

Он на секунду замолчал. На крыше что-то грохнуло. Дождь всё ещё бил по крыше, но уже не потоком, а, скорее, барабанной дробью.

– Ну… как когда все фоткаются, а ты не влезаешь в кадр.

Лёха сидел, чуть повернувшись ко мне плечом и касаясь коленом моей ноги. Я осторожно дотронулась до его щеки со шрамом. Он не пошевелился, но я почувствовала, что напрягся, прислушиваясь к тому, как я вожу пальцем по бугристой коже рубца.

– Да! Я не переношу одиночества. И да. Похоже, я им завидовал. Но, если бы у меня тогда была возможность взять с собой девчонку-подружку, с которой можно сидеть под одеялом с одним наушником, то я бы взял тебя.

– Ой, Лёш, – я отдёрнула руку. – Заливай больше. Просто так вышло, что этим летом твоя девчонка-подружка – это я.

– Я бы и в прошлом году так сказал, и в позапрошлом, и в поза-поза… Туда, в Капищено, я бы позвал с собой только тебя.

Его тёплое и неровное дыхание ощущалось совсем рядом. И ему достаточно было повернуть голову, чтобы подтвердить свои слова поцелуем, и вся недосказанность рухнула бы, но вместо этого он просто продел свои пальцы сквозь мои и положил голову мне на плечо.

– А помнишь, как в детстве я умел призывать солнце и хорошую погоду?

Что-то здесь явно было не то. Какая-то уловка или фальшь – так сразу и не поймёшь. Конечно, мне хотелось безоглядно верить его словам, и, естественно, я не могла им верить, однако смущали точно не они.

Мама сразу определила бы эту слепую зону, а у меня никак не получалось.

Но всё равно сидеть вот так вместе, с мокрыми задами, в жутковатом жилище Паука и слушать дождь было приятно.

– Я сейчас тоже часто вспоминаю нас тогда. Разные случаи и эпизоды. Неожиданно всплывают в памяти один за другим, и уже невозможно остановиться…

– Кажется, мне остаётся только подпеть «Как молоды мы были», – съехидничал Лёха. – Три года, Варь, это всего-навсего какие-то три года. И от твоего «вспоминаю нас тогда» просто коробит. Я даже не заметил, как они промелькнули. Для меня всё это было вчера!

Вот тут-то я и услышала в его голосе неподдельную искренность. То важное и значимое, что, вероятно, было ключом к разгадке.

– Ладно. Хорошо, – я переместилась так, чтобы сквозь постепенно проясняющуюся темноту смотреть ему в глаза. – Пожалуйста, прости меня за то, что я тебя обижала.

– Что? – Он усмехнулся. – Обижала? Это теперь так называется?

– Прости, что называла тебя козлом.

– Когда?

– И тогда, и сейчас.

Было темно, но наши лица оказались так близко, что готовы были вот-вот соприкоснуться носами.

– Проблема в том, что я тебе не верю, так же как и ты мне, – он резко откинулся назад, голая спина ударилась о доски стены. – Я знаю, что ты меня презираешь и считаешь… не знаю кем. Каким-то дешёвым самцом, который только и умеет, что козырять перед девчонками.

– А разве не так?

Он резко дёрнулся вперёд:

– Может, и так. Но почему ты тогда извиняешься? Зачем это тебе? В чем смысл и твой интерес?

Вопрос застал врасплох.

– Я не знаю, – пролепетала я, почувствовав вдруг, что не могу сопротивляться и не готова к борьбе и выяснениям. – Я не думала об этом.

– Неправда, – он нашёл мою руку и потянул на себя. – Можешь считать меня самодовольным козлом, но я уверен, что нравлюсь тебе. Признайся.

– Нравился, – глупо было обманывать.

– А сейчас?

– Не уверена.

– Тогда чего дрожишь?

– Это из-за грозы.

– Это из-за меня, – он положил мою руку себе на грудь. – Слышишь, как сердце бьётся? И это не гроза. Это ты.

– Хватит! – Я со смехом хлопнула его ладонью по животу.

– Погоди, – он удержал за пальцы. – Я только начал входить в образ. Становиться тем, кем ты меня видишь.

– Козлом? – ляпнула я и тут же испуганно зажала рот ладонью. – Лёш, прости, вырвалось.

– Так. Всё понятно. Ты свой шанс упустила.

– Нет, правда, случайно вырвалось.

– Всё. Всё. Поздно. Ты опоздала, Варвара. Поезд страсти ушёл.

– Без меня?

– Без тебя. Теперь я недосягаемый, как… как…

– Мужчина, которого вы заслужили, но не получите?

– Именно.

– Эх. Обидно. Теперь придётся страдать.

– Позвони Диме Шадрину, может, пожалеет.

– Да ну тебя. – Я пихнула его в бок и встала. – Вот что ты за человек? С тобой, вообще, когда-нибудь можно нормально поговорить?

– А что, есть запрос?

– Хотелось бы.

– Оставь заявку на рассмотрение.

– Давай вставай, – я легонько пнула его кроссовкой. – Стихло уже почти всё. Нам нужно скорее согреться, иначе будет как тогда с простудой. Сейчас нам обоим не помешает горячий душ.

Лёха нехотя поднялся и сунул мокрую футболку за пояс шорт.

– Ну хорошо. Уломала. Душ так душ. К тебе или ко мне?!

И тут я заметила на подоконнике странный блеск. Подошла ближе и присмотрелась.

Это была полупрозрачная плёнка, отсвечивающая во вспышках зарниц мягкими, почти перламутровыми разноцветными переливами – розовым, синим, золотистым.

– Что там? – заинтересовался Лёха.

Я взяла шуршащую плёнку в руки.

– Как будто здесь кто-то недавно был. Эта обёртка даже не выцвела на солнце.

– И что бы это могло значить?

– Что кто-то недавно сюда заходил.

– Думаешь, девочка живёт здесь? Дикарём? – Я не поняла, шутит он или выдвигает реальное предположение.

– Может, правда стоит поговорить с местными детьми? – Я убрала плёнку в задний карман джинсов.

– Может, – Лёха пожал плечами и двинулся на выход.

Кажется, я уже достала его этой темой.