Я проснулась от Мусиного требовательного мяуканья, и первое, что увидела, едва разлепив глаза, это горячий солнечный луч, проникающий в шатёр через полог входа.

Снаружи доносилась озорная перекличка птиц. Под головой у меня обнаружилась сложённая Лёхина джинсовка, на ногах – клетчатый плед.

Сам Лёха спал сидя, положив голову на скрещенные перед собой на столе руки. Я осторожно приподнялась, но, когда вставала, качалка скрипнула, и он встрепенулся.

– Привет, – сказала я. – Ты чего не в доме?

Сладко потянувшись, Лёха выгнул спину, помахал над головой руками и, запустив пальцы в волосы, взъерошил их.

– Да ты спала, жалко было будить.

– Совсем необязательно меня караулить.

– Тебя не поймёшь. То в доме с топором запираешься, то не надо караулить.

– А где девчонки?

– Уехали, – Лёха встал, с шумом отодвинув стул.

– Как уехали? Почему? Когда?

– Часов в шесть. Просили с тобой за них попрощаться и извиниться, что не разбудили. Но ты правда очень крепко спала.

Он схватил оставшийся с вечера стакан с лимонной водой и опрокинул залпом.

– Они же собирались остаться на пару дней. Ничего не понимаю.

– А чего тут понимать? – Лёха вытерся локтем и повеселел. – У нас был уговор. А я свои обещания привык исполнять.

Я потрясла головой, прогоняя остатки сна, потому что никак не могла сообразить, о чём он говорит.

– Сказал, никого не буду сюда водить, – значит, не буду. И они не исключение.

– Но… – Это было очень неожиданно. – У Алисы есть уважительная причина, и вообще в целом-то они нормальные.

– Ага! – Лёха обрадованно наставил на меня палец. – Понравились тебе мои девчонки?

Я задумалась, припоминая детали вчерашнего вечера.

– Ладно, можешь не отвечать, – он снова налил стакан лимонной воды из графина. – Не переживай, всё с ними в порядке. Я им вызвал такси, и они уже добрались до места. Ты, наверное, уже не слышала, но вчера, когда мы переписывались с Максом, я договорился, чтобы они пожили в квартире Артёма, пока он разъезжает с выступлениями. На самом деле им не то чтобы негде жить. Зоя и Микки совершенно самостоятельные в этом смысле, но смена обстановки всем им не помешает. Сейчас же лето! А лето обязательно должно запоминаться яркими впечатлениями.

Я снова почувствовала лёгкий укол ревности:

– А ты прямо так сильно заботишься о них?

– Они обо мне тоже заботятся. Видишь, переживают, раз приехали.

– Или им просто скучно, а лето должно запоминаться яркими впечатлениями?

Лёха направил на меня неодобрительный взгляд:

– В любом случае они уехали. Что тебе ещё надо? Или хочешь всё же извиниться за «козла»?

То, как он резко перешёл в наступление, сбило с толку.

Кроме того, обычно его упрёки носили ироничный характер, но сейчас это прозвучало совершенно серьёзно, и я прямо-таки физически почувствовала, как между нами натянулась оголившаяся струна старого конфликта.

– За которого из них? – Я всё ещё не была готова к новому витку ссоры.

– За всех! – Он шумно отставил стакан, пнул ногой стул и вышел из шатра.

Послышался звук открываемой двери, и Мусино жалобное мяуканье донеслось уже из дома.

В том стим-брейке, когда мы поссорились, на кону стояла запись кринжовой сториз с танцем под «В небе тают облака». Каждый из проигравшей команды должен был позорно одеться и станцевать так, будто пробил его звёздный час. Я сама придумывала это задание, а потому оно казалось мне максимально дурацким и смешным.

А когда при жеребьёвке я попала в команду свободных, то самонадеянно посчитала, что победа уже у нас в кармане. С этой ролью я справлялась лучше всего. Лёхе же выпали охотники, и я дразнила его, представляя, как он будет отплясывать «Облака».

В то лето ему уже было шестнадцать с половиной, а я только ждала своего пятнадцатилетия. Но мы все воображали себя взрослыми и думали, что всё самое важное в жизни уже происходит.

В моей команде оказались Кирюша и ещё две девчонки. А в Лёхиной – Гера, Антон, Пухлый Петя и Оля с Сабиной. За счёт такого состава преимущество было на их стороне, но это лишь добавило азарта. Тогда я считала себя почти неуловимой и даже мысли не допускала, что кто-то вроде Пети или Сабины способен меня «загнать».

И наверняка так оно и было бы, если бы Лёха не объявил своим, что мою поимку он берёт на себя. И пока Гера с Антоном охотились за Кирюшей, а Оля выслеживала девчонок, Лёха превратился в моего персонального охотника. Он не светился лишний раз и не носился по улицам так, что его нетрудно было заметить из укрытия. Он просто знал все эти укрытия и всегда оказывался в них чуть раньше меня, словно его вёл кто-то невидимый, подсказывая каждый следующий пункт моего маршрута.

Только мне всё равно удавалось ускользнуть, придумав какую-нибудь хитрость: бежать не к водокачке, как мы делали всегда, а спрятаться под бетонной плитой электростанции или резко свернуть к низине, где росли репейники и крапива, о чём Лёха не догадался, потому что прятаться в крапиве было слишком даже для меня.

Однако спустя часа полтора интенсивного преследования я почувствовала, что начинаю уставать. Мокрая от пота голова чесалась, крапивные ожоги зудели на лодыжках, к тому же в кроссовку попали мелкие камушки и сильно натирали ногу. На крайней улице, неподалёку от дома Анны Андреевны, я остановилась, чтобы вытряхнуть их, и только присела у обочины со стороны огораживающей участки сетки, как из ближайшей боковой улицы позади меня появился Лёха. Он шёл быстро и тихо, заглядывая под каждый раскидистый куст вдоль дороги, и непрерывно оглядывался.

Мне ничего не оставалось, кроме как нырнуть под сетку и, рискуя скатиться в болотистую речку-вонючку, затаиться на её поросшем папоротниками и чистотелом берегу. Выждав пару минут после того, как Лёха прошёл мимо, я чуть ли не ползком двинулась вдоль речки к деревянному мостику: выходить на дорогу было слишком опасно, как и оставаться на одном месте. Лёха был непредсказуем и запросто мог совершить какой-нибудь обманный манёвр.

Перепачкав вдрызг футболку и шорты, я добралась до мостика и, выбравшись на него, помчалась к люцерновому полю. Выходить за периметр СНТ правилами не воспрещалось, но только в пределах прилегающих к нему территорий.

По большому счёту, если бы я спряталась среди люцерны и просидела там до истечения игрового времени, я бы могла победить, но подобный манёвр у нас назывался «крыса в норе» и был предметом осуждения и насмешек. Я крысой никогда не была, однако передохнуть на поле всё же стоило, и я решила взять небольшую паузу, чтобы придумать, как перехитрить Лёху и вернуться к тюрьме для освобождения своих.

Стараясь не слишком приминать доходящие до середины бёдра стебли, я углубилась в поле ровно настолько, чтобы легко сориентироваться, если придётся срочно возвращаться. Села в густую растительность и смогла наконец вытряхнуть камушки из кроссовки. Мышцы во всем теле приятно ныли, кровь стучала в висках, натёртая нога саднила, а крапивные укусы всё ещё зудели. Поддавшись соблазну, я растянулась на сладко пахнущей подстилке из люцерны, среди насекомых, под тёплым июльским небом. Двигаться не хотелось. Каждую минуту я призывала себя подняться, но лежать было слишком приятно. Тело словно растворялось в траве, её запахах и бескрайнем небе, где стремглав носились ласточки. Я прикрыла глаза. Не для сна – просто хотелось на мгновение слиться с этим чудесным синим полем и почувствовать себя частью огромного прекрасного мира.

И тут вдруг я поняла, что не слышу кузнечиков. И ничего не слышу. Кругом воцарилась непривычная, напряжённая тишина, как бывает перед грозой, когда всё вокруг замирает и ждёт светопреставления.

Я резко села и увидела Лёху. Он стоял с довольной усмешкой, пережёвывая травинку, метрах в десяти от меня. Белая футболка, насквозь мокрая от пота, лицо красное, на коленях бляшки крапивных ожогов, а на предплечье совсем свежая царапина.

– Лучше сдавайся, – сказал он, щурясь на солнце.

Я не ответила. Времени на разговоры не было. Пружинисто подскочив, я рванула от него не разбирая дороги. Мчалась вглубь поля, не задумываясь, сколько смогу продержаться в таком темпе. Тело двигалось само, опережая любые мысли. Люцерна хлестала по голым ногам, перепуганные кузнечики врассыпную выскакивали передо мной. Земля будто сама крутилась под кроссовками. Я неслась, словно в бреду, как бывает на пике азарта, когда ты почти зверь и на кону твоя жизнь. Ветер летел в лицо, уши заложило, губы жадно ловили обжигающий воздух, а сердце било в набат: «Спасайся, спасайся, спасайся».

И тут Лёха напрыгнул. Меня обдало жаром его дыхания, и всё закружилось. Мы повалились в траву и захлебнулись в ней, как в зелёной волне. Я попыталась извернуться и освободиться, но он уже был надо мной – ухватил за запястье, прижал к земле, навис, перехватил вторую руку, зафиксировал корпусом. Люцерна налипла на лицо. Дыхание сбилось в кашель.

Я принялась отчаянно вырываться, но Лёха был сильнее и, хотя тоже заметно подустал, уступать не собирался. Какое-то время мы боролись, словно это не игра, а древняя охота, в которой каждый вдох может стать последним. От Лёхи пахло потом, жаром, пылью и костром. Во мне всё дрожало от усталости и азартной злости. Он дышал тяжело и хрипло, а я ловила воздух раскрытым ртом.

То была секундная передышка, потому что, закусив губу, я собрала все силы и, высвободив руку, впилась ногтями ему в плечо. Лёха взвыл, но не отпустил.

Это совершенно не было похоже на наши обычные потасовки и баловство.

Мне вдруг стало нестерпимо жарко. Не от солнца и не от борьбы – жар накатил изнутри, и вместе с ним тело вдруг предательски ослабло. Должно быть, Лёха воспринял это как знак, потому что в тот же момент поцеловал меня. Это случилось так быстро, порывисто и нервно, что я не успела ни испугаться, ни подумать.

Всё исчезло – солнце, люцерна, игра, охота… Земля подо мной поплыла и закружилась. Неведомые доселе чувства и ощущения обрушились на меня, оглушив и парализовав настолько, что несколько бесконечно долгих секунд я таяла в их обезоруживающей нежности и, лишь когда в голове зашевелились некие проблески сознания, смогла с силой ущипнуть его.

Приподнявшись на руках, Лёха отстранился и посмотрел на меня в полнейшем недоумении, словно это я полезла к нему, а не он ко мне.

– Отвали, – прошипела я.

Его молчание означало, что он и сам переваривает случившееся.

Вытерев губы тыльной стороной трясущейся ладони, я поднялась. Колени тоже дрожали.

– Ну, знаешь, Варь, я всего мог от тебя ожидать, но сейчас ты меня поразила, – шуточка абсолютно в его духе, только оценить её я была не в состоянии.

– Прекрати! Это не смешно.

– Я отбивался, а ты всё бросалась и бросалась, как дикая кошка.

В глубине души я понимала, что он пытается скрыть собственное замешательство, но то, как он это подавал, возмущало до глубины души.

– Это я на тебя бросалась? Я?

– А кто же? Просто сгусток неконтролируемой страсти. Торнадо. Цунами. Я даже подумал: ну всё, прощай, девственность…

– Серьёзно? – фыркнула я со всем ехидством, на какое была способна, и демонстративно окинула его оценивающим взглядом: – Да ты посмотри на себя: потный, грязный, как будто из компоста вылез. Прощай, девственность? Да кто на тебя позарится, козёл?!

И, даже не отряхнувшись, я побежала прочь. О продолжении игры не могло быть и речи. Я ушла и, как оглоушенная, бродила в березняке, потеряв счёт времени. Однако благодаря этому наша команда всё-таки победила.

В тот день гулять я больше не пошла. Лежала у себя в берлоге и со смятением в сердце переваривала произошедшее. Я не злилась. Просто голова гудела от переизбытка впечатлений. Лёха, мой друг, с которым мы играли в лошадки, искали клад и устраивали перестрелку из водных пистолетов, меня поцеловал. Лёха, которого я любила априори с того самого момента, когда он, увидев моё отражение, сказал, что я красивая, вдруг перевернул всё с ног на голову и заставил меня почувствовать такое, от чего в груди всё снова начинало полыхать. Зачем он это сделал? Почему? Господи, я уже не была ребёнком и, с одной стороны, всё понимала. Но с другой – это безумно меня напугало. Потому что раз за разом я прокручивала в памяти этот поцелуй, и от одной мысли о нём меня накрывало необъяснимое бессилие, в точности как тогда на поле.

Наверное, к этому всё шло: мы слишком много времени проводили вместе и даже, бывало, по-детски флиртовали. Но я не ожидала, что это произойдёт вот так, в разгар игры, сметая все правила, без подготовки и предупреждения. Его азарт меня напугал, а мой находился в режиме игрового сопротивления.

Мы друг друга не поняли, но это не означало, что я не хотела, чтобы это повторилось. Напротив, этот поцелуй означал, что я ему нравлюсь так же, как и он мне, а значит, наши чувства взаимны и нам нет смысла из-за них ругаться. Да, Лёха поддался порыву, да, я наговорила гадостей, но к этому стоило отнестись как к недоразумению. Поговорить и поцеловаться заново. Уже по-нормальному. Так, как я это представляла себе раньше. Особенно в то утро, когда, сидя на бугре, мы караулили появление Лунных лебедей. Я всё ждала, ждала, что это случится, но Лёха вместо этого рассказывал глупые анекдоты и демонстрировал едва появившиеся бицепсы, которыми очень гордился.

На следующее утро я проснулась с ощущением волнующей влюблённости. Голова очистилась от всего лишнего, спутанные эмоции улеглись, и, торопливо позавтракав, я сразу отправилась к нему, представляя, сколько сейчас будет смеха, когда начнём обсуждать вчерашний эпизод.

– Ой, Варенька, – мне навстречу вышла тётя Люба. – А его нет. К нему девочка зашла, и они куда-то поехали на велосипедах. Я думала, ты в курсе. Не знаю, какая девочка. Но не Оля. Какая-то новенькая. Я её первый раз видела.

Чтобы Лёха уехал на великах куда-то без меня, было нонсенсом. Удивительным и невероятным поступком, причину которого я поняла только после того, как позвонила ему.

– Привет, – сказала я. – А куда ты уехал?

– На кудыкину гору, – отозвался он сбивчиво, явно крутя педали.

– А ты с кем?

– Какая разница?

– Чего не позвал?

– А зачем?

– Ты что, обижаешься?

– Кто? Я? Да не. На обиженных воду возят. Всё, давай. Тут дорога в горку.

Он отключился, а я мигом спустилась с небес на землю.

Так вот, оказывается, какова цена его дружбы? Так вот что означает этот поцелуй?

Выходит, всё так просто? Один глупый момент – и мы уже не «мы»? Просто взял и уехал. Без объяснений, без приглашения. Значит, больше не надо. Ни игр, ни разговоров, ни даже меня.

Я всё ещё сильно сомневалась, но зерно раздора уже начало прорастать, и, когда вечером он зашёл поговорить, решила, что без извинений мириться не буду. А Лёха, как выяснилось, ждал извинений от меня. Поэтому я послала его катиться с этой новенькой Наташей (к тому времени я уже выяснила, как её зовут) на кудыкину гору и дальше. Лёха ответил, что он и без моего разрешения прекрасно знает дорогу, а Наташа, по крайней мере, взрослая (ей, как и ему, было шестнадцать). Я сказала: «Вот и катись!» Он ответил, что, если у блондинки так горят глаза, как у меня, значит, тараканы в её голове что-то празднуют. Тогда я сказала, что он подтвердил своё звание козла, и захлопнула перед ним дверь.

На этом было всё. Точнее, история нашего конфликта продолжалась и дальше, разрастаясь вширь и вглубь, но больше ни один из нас шагов к примирению не предпринимал.

Нельзя сказать, что с возрастом я не осознала, что там на поле сказала ему унизительные вещи. По крайней мере совершенно непозволительные для той дружбы, которая между нами была. Но после того, как он повёл себя в дальнейшем, как пустился вразнос и за следующий год перевстречался почти со всеми девочками у нас на даче, за исключением, пожалуй, Оли и Сабины, ни о каком примирении речи не шло. Таких людей, каким Лёха стал, я никогда не уважала и обходила стороной.

Но, как бы то ни было, я всё равно никогда не переставала любить того Лёху, который был моим закадычным другом до той злополучной сцены на люцерновом поле.