Утром я встала раньше Лёхи. События вчерашнего дня отступили, и при воспоминании об Олином выступлении стало весело. До чего всё-таки некоторые люди не уважают себя!

Мама сказала бы, что во всём виновата низкая самооценка. Но Оля, похоже, руководствовалась принципом: «Вижу цель – не вижу препятствий». От неё, конечно, ещё можно ожидать каких-нибудь гадостей, но теперь не скоро.

День обещал быть пасмурным, сильно парило. Воздух, казалось, целиком состоит из душной, тяжёлой влаги.

Я отправилась к себе в дом проверить, закрыты ли окна, на случай если пойдёт дождь.

Прошлась по комнатам, посидела в маминой студии. Подумала, что хотела бы поскорее узнать, что она придумала со своими друзьями. Но в Интернет залезать не стала. Ни к ней на страницу, ни к Лёхе. Но не из-за Гены, а оттого, что не хотелось нарушать тихий душевный покой, который постепенно проникал в меня и обволакивал подобно предрассветному туману на реке под узкоколейным мостом. Твёрдая защитная скорлупа была пробита, и сквозь многочисленные трещины в ней из меня выходили старые обиды, тяжёлые мысли и сгустки недопонимания, накопившиеся за три года нашего с Лёхой конфликта.

Теперь при мысли о нём меня охватывали не злость и желание сделать себе харакири, а удивительная нежность, как от вида люцернового поля или сиреневого неба с пухлыми облаками. Просто удивительно, что эти перемены произошли во мне буквально за одну ночь, и теперь я уже точно знала: всё окончательно вышло из-под контроля, и обратно ничего не вернуть. Кипящая буря страстей сменилась возвышенным, уносящим в дальние дали чувством с привкусом того самого счастья, о котором говорят, что оно любит тишину.

Пребывая под впечатлением от своего нового состояния, я решила приготовить завтрак и старалась так, словно от того, понравится он Лёхе или нет, зависит моя жизнь.

Тонюсенькие, почти прозрачные блины с холодной сметаной, малиной и цветочным мёдом.

– Мама готовит такие завтраки, когда собирается у папы что-то попросить, – оценил мои порывы Лёха, когда увидел накрытый в шатре стол. – А у тебя что это значит?

– У меня то, что я на тебя больше не обижаюсь. Вообще. Никак. И готова дружить как раньше.

– Мы же договорились об этом несколько дней назад.

– Договориться – это одно. А почувствовать – совсем другое.

– Ты, кстати, Мусю не видела?

– Нет. Не приходила.

– Странно. Утром она всегда тут, – Лёха выглядел озадаченным. – Давай сначала её поищем, а потом уже продегустируем, что ты там почувствовала.

И мы стали искать Мусю. Обыскали все укромные места на его двух участках и на моём. Но нашли под их баней только того самого чёрного кота, который повадился ходить к нам. Лёха не без гордости сообщил, что это Мусин жених, и ещё больше расстроился, потому что «они всегда тусовались вместе».

А потом вдруг позвонила Анна Андреевна и каким-то загадочным тоном попросила срочно зайти. Я сказала Лёхе, чтобы начинал завтракать без меня, и отправилась к ней.

Анна Андреевна встретила меня с очень серьёзным видом, даже когда я извинялась за корзину, так строго не смотрела. Она сидела, горделиво выпрямив спину и вздёрнув подбородок, будто королевская особа, к которой я явилась на аудиенцию. Но чай с курабье всё же предложила, и я не отказалась.

– Не буду ходить вокруг да около, – холодный тон Анны Андреевны говорил о том, что разговор обещает быть неприятным. – Ты же знаешь Катю? Мы с ней дружим много лет.

Кате, Олиной тёте, было около шестидесяти, и она считалась чуть ли не главной сплетницей в СНТ. Открытая, простодушная и разговорчивая, Катя болтала со всеми подряд: с соседями, случайными прохожими, ребятнёй, – а потом спешила поделиться полученной информацией с кем-то ещё. Иногда чуть приукрашивая и добавляя подробностей от себя. Делала она это не со зла, однако в конечном счёте порождала максимально далёкие от реальности слухи.

– Так вот, – продолжила Анна Андреевна, – Катя говорит, что сегодня ночью им пришлось вызывать неотложку для Оли. Что у девочки сильнейший нервный срыв с попыткой самоповреждения. Как тебе такое? А?

– Ммм, – неопределённо промычала я, не зная, что ответить. – С чего это вдруг?

– Как так с чего? – Анна Андреевна нахмурилась. – Неужто не знаешь?

– Понятия не имею. Мы с Олей не дружим.

– Ладно. Тогда скажу так: я очень уважаю твою маму. Она прекрасная, интеллигентная и образованная женщина. Умница и красавица. И тебя я знаю вот с такого возраста. – Она поводила ладонью на уровне стола. – И ты мне тоже очень нравишься. Прошу, отнесись к моим словам с пониманием. Я ни в коем случае не собираюсь тебя обидеть, но хочу предостеречь.

– Не знаю, что Оля вам наплела, но имейте в виду, что я считаю её социально опасной и психически неуравновешенной. Взять хотя бы то, что она напала на мою маму. Возле «Нашей лавки», при людях! У меня и свидетели есть, если что.

– Подожди, подожди, – Анна Андреевна немного смягчилась. – Я и не думаю тебя ни в чём обвинять. Хочу лишь объяснить, что такие мальчики, как Лёша, – это большая проблема. Сам по себе он, конечно, парень неплохой, добряк и балагур, как его отец, но природа наградила его смазливой внешностью и слишком хорошо подвешенным языком, а это для мужчины подобно заводскому браку. Он может ещё ничего не сделать, но уже будет виноват. Понимаешь, что я хочу сказать?

– Оля всё врёт, – упрямо сказала я.

– Просто поверь старому мудрому человеку. Не надо быть святой, чтобы не вляпаться. Надо быть трезвой. Я никого не осуждаю, боже упаси. И не утверждаю, что Лёша плохой. Я его помню совсем мальчишкой, он всегда был светлый. И помню, как вы с ним дружили и вечно бегали по улицам друг за дружкой. Но вы уже не маленькие, Варь. Ты должна понять одну простую вещь. Лёша больше не просто твой весёлый сосед, а вечный источник неприятностей, за которым всегда тянется дым. Вроде ничего не горит, но где-то точно остался пепел. У таких, как он, проблемы заводятся, даже когда они мирно спят в своих постелях… Конечно, будут придумывать: с кем он, где он, кто ему что показал или, извините, разрешил потрогать.

– Зачем вы мне всё это говорите? – не выдержала я.

– Затем, что я слишком стара, чтобы наблюдать одну и ту же пьесу, только в новом составе. Ты заслуживаешь роли главной героини, а не статистки в дешёвом реалити-шоу, где каждая с силиконом и айфоном считает своим долгом побороться за «того самого красавчика». Ты же понимаешь, какие сейчас разговоры ходят? После истории с твоей мамой весь СНТ шепчется. Да. Я тоже в курсе. Девочки, Катя и Гавриленко, на неё подписаны. Я очень уважаю Елену Аркадьевну и категорически не допускаю подобной глупости с её стороны, однако, если даже такой умный, тонкий человек, психолог, попадает в такую щекотливую ситуацию, то что уж говорить о тебе. Мама, ты и все его другие девчонки… в том числе и Оля, и разведёнка эта с участка Семёнова, с которой, если ты не в курсе, он шашни крутит, да мало ли ещё кто – вы все лишь жертвы обстоятельств. Однако люди смотрят. Люди обсуждают. И очень быстро делают выводы. Репутацию потерять – раз плюнуть.

– Анна Андреевна, вы меня простите, но мама мне дала другой совет, – внутри меня всё клокотало, но внешне я продолжала оставаться совершенно спокойной.

Так иногда бывало: чем сильнее полыхало внутри, тем равнодушнее я казалась. Защитная особенность психики, а не усилие воли.

– И какой же?

– Она сказала: «Семнадцать лет бывает раз в жизни».

Рот Анны Андреевны потрясённо приоткрылся.

– И что это значит?

– Это значит, что, при всём уважении к вам и вашему мнению, а также к маминым многочисленным советам, я считаю, что вы обе заблуждаетесь.

– Вот как? – Лицо Анны Андреевны выражало возмущение и любопытство одновременно. – И как же, по-твоему, правильно?

– По-моему, правильно не давать советы человеку, о котором вы ничего не знаете. Спасибо за чай, я пойду.

Анна Андреевна разочарованно вздохнула, но ей хватило ума не продолжать эту тему дальше.

– Вообще-то, я позвала тебя не только для этого разговора. Загляни, пожалуйста, в мастерскую к Павлу, он тебе кое-что передаст. И да, насчёт Оли не волнуйся, сегодня за ней приедет отец и увезёт в Москву.

Мастерская Павла находилась в подвале. Узкая деревянная дверь скрипнула, впуская меня в прохладу, пропитанную запахом краски, старого дерева и застоявшегося табака. Сквозь окна под потолком сюда пробивался рассеянный свет пасмурного дня. Возле бетонной неотделанной внешней стены высилась куча мольбертов. На полу стояли банки с растворителями, тряпками и кистями.

Сам Павел сидел на низком табурете, окружённый кипой картонных папок, и разглядывал альбомный лист с акварелью. На полу вокруг него были раскиданы наброски незаконченных рисунков.

– Здравствуйте, – сказала я. – Ваша мама сказала, что вы мне что-то должны передать.

– А, привет! – рассеянно вскинулся Павел. – Да. Сейчас.

Он был невысокий, пухленький и темноволосый. Совсем не похожий на типичного художника.

Встав с табурета, Павел прошёл в самый тёмный угол подвала, наклонился и что-то поднял, а когда приблизился, я ахнула. На руках у него сидела Муся.

– Муся! – обрадованно воскликнула я. – Откуда она у вас?

– Катя принесла. Говорит, Оля её у Криворотовых стащила, просила тебе передать, если зайдёшь.

– Вот ведь… Оля! – У меня не нашлось подходящих слов для неё, и я снова разозлилась. – Спасибо большое!

Чмокнув Мусю в лоб, я прижала её к себе и направилась к выходу. Однако неожиданно взгляд упал на один из скособоченных мольбертов. На нём был закреплён рисунок, выполненный углём: два парящих среди облаков лебедя. Обе птицы выглядели такими живыми, что казалось: стоит моргнуть – и они вспорхнут.

– Это те самые Лунные лебеди? – Я остановилась перед рисунком.

– Где? А, да. Они.

Когда Павел подошёл посмотреть, что я разглядываю, моё внимание тут же привлек небольшой карандашный рисунок, который он держал в руках. То был портрет маленькой девочки, до боли напоминавшей ту самую неуловимую Маугли.

– А это что? – Я кивнула на портрет.

– Просто рисунок. Ничего особенного, – Павел убрал листок за спину. – Это неудачная работа.

– А можно посмотреть?

– Нет, – его маленькие тёмные глаза уставились на меня с недовольством. – Это не для публики.

– Ладно. Ещё раз спасибо за Мусю. – Я ещё не совсем понимала, что собираюсь предпринять, но вид у Павла явно был подозрительный, а от его бетонного подвала вновь повеяло тревогой, с которой всё началось.

По дороге назад я корила себя за то, что совсем позабыла о девочке в розовом, как если бы выяснила, что с ней всё хорошо, и успокоилась. Но я повела себя как равнодушный человек и эгоистка. Я будто бросила её на произвол судьбы, погрузившись в собственные проблемы: мама, Гена, Лёха… Очень характерное поведение для мелкого равнодушного человека. Того, кто не участвует в наполнении источника счастья Вселенной.

Я решила, что не буду рассказывать Лёхе, что Оля украла Мусю. Пройду через свой участок и скажу, что нашла её в малине. Раз уж Оля уезжает, незачем множить негатив, хотя она его и заслужила. Трудно было представить, что сделает Лёха, узнав, что она покушалась на его драгоценную Мусю.

Но стоило мне войти к себе во двор, как со стороны участка Криворотовых до меня донёсся громкий женский смех. И смеялась, очевидно, не одна девушка. Хохот напоминал закадровый заливистый смех в ситкомах, словно кто-то внезапно переключил канал и, вместо моего тихого утреннего артхаусного фильма, началась пошлая комедия с глупыми шутками.

Завидев знакомые места, Муся принялась выкручиваться. Я спустила её на траву и отправилась в малинник, взглянуть на источник сего дивного звука. И то, что я оттуда увидела, привело меня в такое замешательство, что впору было хвататься за телефон и звонить тёте Любе.

Лёха в своём традиционном дачном образе «мужчины, которого вы заслужили» выделывал всякие трюки на турнике, а внизу вокруг турника стояли три писаные красотки и, восхищённо глядя на него, веселились.

Чёрненькая, рыжая и блондинка – полный набор по классике. Иствикские ведьмы, не иначе. Они явно были московские. Расфуфыренные, накрашенные, с блестящими уложенными волосами и голыми ногами, а шлейф от их парфюмов забивал даже запах малины у меня под носом. Дыхание перехватило, словно ударили под дых. Было бы смешно, если бы не было так больно.

Все мысли, все планы этого дня посыпались, будто карточный домик. Меня даже слова Анны Андреевны так не оскорбили, как то, что я увидела.

Паника и стыд. Именно то, чего я и боялась. Я ещё лиц этих девчонок толком не разглядела, а уже ненавидела их всеми фибрами души. Унизительное, мерзкое состояние, которое ты не в силах ни подавить, ни контролировать.

Утренние блинчики выглядели теперь издёвкой: прости, Варя, источник счастья Вселенной исчерпан. Ты же забыла про девочку, а значит, и всё хорошее, что у тебя было, закончилось.

Вчерашний инцидент с Олей теперь казался просто дурным сном, сменившимся настоящим кошмаром. Потому что, несмотря на то что я видела в шатре, в глубине души я прекрасно понимала, что Оле рассчитывать не на что, но у каждой из этих красоток есть шанс, а то и у всех троих.

Я ненавидела себя за все эти мысли. Они унижали и превращали меня в ту, кем я так боялась стать. В некое подобие Оли: неоправданные надежды, ревность, бессилие и рухнувшая в одночасье самооценка.

Как там сказала Анна Андреевна? Статистка в реалити-шоу? Вот именно так я себя и чувствовала.

Потом Лёха спрыгнул с турника, девчонки обступили его, и они какое-то время о чём-то тихо разговаривали, потом рыжая передала ему телефон, который держала, пока он кувыркался, и в ту же минуту над малинником весело заиграла мелодия моего звонка.

Это же надо было так попасть! Второй раз на те же самые грабли.

Лёха сразу повернулся на звук и терпеливо ждал, пока идут гудки. Делать было нечего, пришлось ответить. Он всё равно уже знал, что я позорно сижу в малине.

– Варя, ты где? – поинтересовался он отвратительно жизнерадостным голосом.

– В малине, – пошла я ва-банк. – Муся тут, если она тебе, конечно, ещё нужна.

– О! Ты её нашла! Круто! Слушай, можно мы к тебе зайдём?

– Кто это – мы?

– Ну ко мне подружки из Москвы приехали. Хочу тебя познакомить.

– А… э… Зачем? То есть почему ко мне?

– Сейчас придем – объясню. Так можно или как?

– Ну, заходите.

Через пять минут они все вчетвером стояли на нашей лужайке. Девчонки озирались, оглядывая участок, Лёха подался ко мне:

– Варя, знакомься. Это Зоя и Микки, – он показал на рыжую и блондинку, затем повернулся к чёрненькой: – А это Алиса.

– Очень приятно, – выдавила из себя я. – Можем сесть на веранде.

По правде говоря, это были просто слова вежливости, не более, однако Лёха немедленно оживился:

– Да, отлично, давай на веранде. А у тебя больше не осталось блинчиков? Потому что те мы уже съели.

Класс! Я готовила самые тонкие в мире блинчики и собирала малину ради вот этих непонятных девчонок! Но вслух я сказала:

– Осталось немного.

– Ну шикарно, – Лёха подтолкнул Алису: – Кончай стесняться. Проходи. Вон туда. Давайте все идём на кухню. Это вон тот домик.

Тут же взяв инициативу на себя, Лёха превратился в хозяина моего участка и принялся пояснять:

– Да, тут потеснее, конечно, но всё равно довольно уютно. Лилейники вон цветут. И бабочки. Алис, смотри: бабочки, – он подмигнул ей и толкнул Зою в бок. – Смотри: лежаки, хочешь позагорать? Могу намазать тебя кремом. Обувным.

– Я тебя сама намажу, Криворотов. Скипидаром.

– Только не скипидаром, – с усмешкой заметила Микки. – У него, похоже, от долгого сидения взаперти и так уже в одном месте свербит.

– У него свербит по жизни, – откликнулась Зоя.

Они поднялись на веранду, а я в растерянности так и осталась стоять на лужайке.

Лёха усадил девушек за столик и, крикнув: «Ща притащу» – подскочил ко мне:

– Ты чего, Варь? Напрягаешься? Да ладно. Они нормальные. Отвечаю. Приехали меня проведать. Забеспокоились из-за истории с твоей мамой. Решили, что я тут убиваюсь и страдаю, раз не выкладываю посты и не отвечаю на комментарии.

– Понятно. А зачем ты их позвал сюда?

– Так это же ради тебя!

– В смысле?

– Ты же видела, они шумные. И обязательно кто-нибудь спалит и доложит маме. И тебе придётся оправдываться и объяснять, почему ты закрыла на это глаза. А так никто ничего не заподозрит. Типа это твои подружки, и приехали они к тебе.

– Серьёзно? – Я ахнула. – А почему ты вообще решил, что я закрою на это глаза?

– Ну, Варь. – Он приблизился, наклонившись ко мне: – Мы же друзья. А друзья друг друга не сдают. Всё, давай, я за арбузом.