А приехали домой, даже есть не стали, с ходу попадали на кровати и проспали до четырёх часов дня.

Лёха выделил мне дальнюю маленькую комнату на первом этаже. В отличие от гостевого третьего этажа, она была тёмной и прохладной, и спалось в ней просто божественно.

Я еле заставила себя разлепить глаза, пока не взяла в руки телефон и не увидела, что мама обзвонилась. И последние сообщения от неё звучали так, словно она вот-вот вызовет службу спасения.

Я как раз собралась ответить ей, когда услышала голоса. Один, естественно, Лёхин, а второй – непонятный, но тоже мужской.

Тут же пронеслась нелепая, но жуткая мысль: «А что, если Гена нашёл меня?»

Отложив телефон, я осторожно прокралась через гостиную к кухне и прислушалась.

– Ну хорошо, хорошо, – сказал голос, явно принадлежавший не Гене, но и никому из наших местных друзей. – Передам тогда, что всё в порядке. Ещё раз прости за беспокойство.

– Да всё нормально. Хотите компот?

– Благодарю, не откажусь.

Послышался звук наполняемого стакана.

– А правда, что вы видели Лунных лебедей?

«Павел!» – догадалась я.

Но что он тут делает?

– Ну да. Видел.

– И какие они? Как обычные птицы?

– Не совсем. По сути, это же оптическая иллюзия. Они, скорее, напоминают облака. Рассеянный свет в лучах восходящего солнца.

– Почему же тогда они Лунные, а не солнечные?

– Потому что их видно только после лунной ночи.

– А откуда вы про них узнали?

– Здесь неподалёку есть деревня. Это их местная байка. Мне одна девушка оттуда рассказывала. Там у них даже так заведено, что, перед тем как жениться, пара должна увидеть Лунных лебедей. Увидели – значит, будут жить долго и счастливо. Не увидели – либо время не пришло, либо они не смогут быть вместе.

– Пф, то есть это тема про любовь? – разочарованно протянул Лёха. – Я-то думал, если увидеть лебедей, значит, будешь долго жить.

– И это тоже. Долго и вместе.

– И вы серьёзно в это верите?

– Верю.

– Прикольно. То есть это типа тест такой? Можно же водить туда всех подруг на проверку. Прилетели лебеди – надо брать. Попробую как-нибудь лет через пять. А лучше – десять.

– Только есть нюанс. Она их может увидеть, а ты нет. Или наоборот.

– И что это значит?

– А вот то и значит. Несовпадение. Вот что. Но если уж совпало, то это навсегда.

– Да-а-а, – протянул Лёха. – Всё-таки интересно, как они выглядят.

– Если хочешь, заходи ко мне. Одно время я их часто рисовал, – Павел замолчал. – Большое спасибо за компот. Пойду успокою маму. А ты, как Варя проснётся, попроси её срочно связаться с Еленой Аркадьевной. А то она очень переживает, что не может ни ей, ни тебе дозвониться.

Послышались шаги, хлопнула входная дверь. У моих ног раздался жалобный писк. Оказывается, всё это время Муся крутилась возле меня, а я только сейчас её заметила. Взяла на руки и вынесла на кухню.

– Доброе утро! – Проводив Павла, Лёха вернулся.

– Ты им сказал, что я здесь? Господи, Лёша. Теперь вся округа будет про меня сплетни распускать. Анна Андреевна всем растреплет.

– А что такого? – Лёхина улыбка растянулась до ушей.

– Как что? Ты не представляешь, что сейчас начнётся. Они ещё тебя с моей мамой не закончили обсуждать. Ты вообще подумал, как всё это выглядит? – Я бросила Мусю на пол. – Стыд восьмидесятого уровня!

– А тебе не всё равно? Пусть болтают, чё такого?

– Это называется общественное мнение! И если в Интернете ты можешь просто перестать заходить на свою страницу, то в реале оно имеет значение.

Лёха пожал плечами:

– Как по мне, та же хрень. Но если тебе важно, то успокойся. Я сказал, что ты дома. Просто перепила сангрии, и теперь тебе плохо. Кстати, хочешь компот?

– Правда, ты так сказал?

– Нет.

– Тогда что? Мне нужно понимать, прежде чем я позвоню маме.

– Сказал, что сидели в шатре и болтали до утра. И что ты ушла домой и теперь, наверное, спишь.

– Фуууф. Спасибо!

– Только я всё равно не понимаю, как изменится от этого общественное мнение.

– Изменится, – буркнула я и отправилась звонить маме.

Мамин монолог о том, что я безответственная эгоистка, потому что отключила громкость звонка, длился минут пять. Потом она успокоилась, признав, что я имею право на неё обижаться, но не брать трубку – это слишком жестокий метод наказания.

Я пообещала, что больше так делать не буду, и мы помирились. Тогда она пояснила, что сейчас находится у друзей, которые ей помогут разобраться с сетевым скандалом, а ещё добавила, что готовит для меня приятный сюрприз по возвращении. Либо завтра, либо послезавтра. Я ответила: «Ок» – и мы попрощались.

Было жарко, так что есть совершенно не хотелось. Но я всё равно сходила к себе и сварила куриный бульон. Во-первых, чтобы оставить признаки своей жизнедеятельности для мамы, а во-вторых, едва тёплый куриный бульон – единственное, что я могла впихнуть в себя в такую погоду. А когда он сварился, принесла всю кастрюлю Лёхе.

– Знаешь, что мне Павел сегодня про Лунных лебедей рассказал?

Лёха притащил в шатёр большой напольный вентилятор, и теперь от его охлаждающих воздушных потоков всё вокруг колыхалось и шелестело.

– Слышала.

– И что думаешь?

– Думаю, что это ерунда. Какая-то его собственная фантазия. Он же художник, а они все немного тю-тю.

– Значит, мы тоже тю-тю, раз ходили их искать?

– Мы были детьми. И у нас имелся свой интерес.

– Ага. Просто полазить по мокрому лесу, промочить ноги и потом заболеть.

– Зато ты теперь вспоминаешь это, когда тебя бьют.

– То есть тебе больше не интересно закрыть свой гештальт?

Я задумалась.

– Интересно было бы взглянуть на рисунки Павла, – неожиданно у меня перед глазами со всей ясностью встала картина того, что произошло на самом деле. – Короче, помнишь, когда у него случился кризис и он стал бухать?

– Думаешь, лебеди привиделись ему по пьяни?

– Да нет же. Анна Андреевна говорила, что запил он от несчастной любви. И что та девушка то ли кинула его, то ли изменила. Вот он и придумал сказку. Типа увидел лебедей – всё так прекрасно, а она их не увидела. У художников подобные метафоры сами по себе в голове всплывают.

– Возможно, – согласился Лёха. – Я тоже одну такую историю знаю. Короче, Тифон как-то в больнице лежал, а рядом в соседней палате дед был. Художник. Этого деда соседи по палате доставали, обижали по-всякому. Ну Тиф и заступился. Он вообще за всех всегда заступается. Но не суть. В общем, этот дед ему потом картину волшебную подарил. «Всё зелёное» называется. Она приносит своему хозяину счастье.

– И что, твой Тифон со своим хвалёным IQ в это верит?

– Не ехидничай. Картина правда необычная. Это просто зелёный прямоугольник, нарисованный маслянистыми мазками разного оттенка. И если на него долго смотреть, то начинаешь видеть и своё счастье.

– И что? Ты видел?

– Видел.

– Опять заливаешь. Твоё «видел» сейчас прозвучало как ответ Павла, когда ты спросил его про лебедей.

– Ладно. Проехали.

Я разлила бульон по тарелкам и поставила перед ним.

– Впрочем, я согласна. С картиной меньше мороки, чем… – Договорить я не успела, потому что со стороны нашего участка послышалось дребезжание колокольчика, означавшее, что к нам кто-то пришёл, и я помчалась к себе.

– Привет! – Возле калитки стояла Стася.

Вид у неё был лукаво-загадочный.

– Мы хотим пригласить вас с мамой на чай.

– Спасибо. Но мамы нет.

– Тогда тебя. Я испекла вишнёвый рулет и сделала цукаты из дыни.

– А если я друга позову? Лёху? Вы его тогда на реке видели. Можно?

– Конечно! Это ещё веселее.

Однако в гости Лёха не пошёл. Отказался наотрез. Сказал, что у него много дел и что он должен заниматься. А потом и меня начал отговаривать. Я вспомнила, что ему тогда Марк не понравился, но вступать в препирания не стала и отправилась к ним одна.

Дом с резными наличниками новые хозяева не тронули. Чего нельзя было сказать об участке: ни кустов, ни грядок, ни цветов, ни какой-либо другой заметной растительности, кроме низеньких туй, здесь не осталось. Во все стороны от дома до заборов соседских участков простирался аккуратно стриженный газон, который пересекали художественно петляющие дорожки из мозаичной плитки. Вдоль них замысловатыми каменистыми островками распластались альпийские горки.

Забор у них был высокий, но сетчатый, от чего весь участок просматривался как на ладони, и Марка я заметила сразу. С задумчивым видом он стоял над одной из горок и, словно решая трудную задачку, чесал в затылке.

– Марк! – крикнула я и помахала рукой.

– О, привет! – Тут же вскинувшись, он подошёл и открыл калитку: – Проходи. Мы тебя ждём.

Кухня у них находилась в доме. Просторная, светлая, с кондиционером и большими окнами с видом на альпийские горки, вдоль которых тянулся высокий подоконник, чтобы, сидя за ним на высоких стульях, можно было пить кофе и любоваться красотой участка.

– Присаживайся, – Стася кивнула на стулья вокруг массивного круглого стола и принялась выставлять чашки.

– Вам помочь? – вежливо предложила я.

Но девушка резко обернулась и, приняв строгий вид, погрозила мне пальцем:

– Сейчас же прекрати выкать! Я старше тебя лет на пять. Тебе сколько?

– В сентябре восемнадцать.

– А, ну хорошо, на восемь. Но всё равно. Мы с Марком думаем, что нам всё ещё по двадцать.

Стася легкомысленно рассмеялась и посмотрела на мужа.

Но Марк в этот момент доставал из холодильника пухлый крафтовый пакет.

– Совсем свежие, – пояснил он так, словно я об этом спросила. – Ехали с речки, в пекарню зарулили. Это единственное место, где такие пекут. Попробуй.

Он достал из пакета круассан и протянул мне.

Обёртка его была сделана из полупрозрачной кальки с цветными геометрическими узорами, словно кусочек витража из собора, где свет рассыпается пятнами. Через неё просвечивалась золотистая выпечка, и казалось, что само тесто светится изнутри.

– Понятия не имею, зачем он их покупает, – весело откликнулась Стася. – Я тут сама каждый день кулинарю, а ему пекарня понадобилась.

Она поставила на стол блюдо с вишнёвым рулетом, разрезанным на аккуратные кусочки. От него шёл сладкий, липкий, но упоительный аромат, будто вишня в нём чуть перебродила от жары.

– Ты же знаешь, как я люблю сладкое, – сказал Марк.

– О да! А потом каждую ночь пропадаешь бог знает где.

– Я просто сейчас бегаю по ночам, – пояснил мне Марк. – Даже утром дышать невозможно. А без нагрузок уже не могу. Привык в Москве к залу.

– Это я лентяйка, – сказала Стася. – Балдею с книжками на диване или пытаюсь медитировать. Вся моя жизнь сейчас в доме под кондиционером.

Она залила кипяток в прозрачный заварочный чайник.

– Как там твоя мама? – поинтересовался Марк. – Больше эта девочка вас не доставала?

– Девочка? А! Оля? Нет. Спасибо, что вмешались!

– Ну что ты! Это мой рыцарский долг.

– Ага, ты же у нас – сэр Марк из дома Газонных Высот, – засмеялась Стася. – Хранитель альпийских горок и защитник диких пчёл.

– А также повелитель вишнёвых рулетов и круассанов фабричного изготовления.

– Тебе бы ещё меч да щит…

– Нахожу их неэффективными. Сейчас всё решает харизма и зарядка телефона.

– Первого у тебя хоть отбавляй, а вот со вторым вечные проблемы.

– Слушай, – Стася с любопытством посмотрела на меня. – А почему так вообще получилось? Мне твоя мама показалась очень милой женщиной. Это какой дикаркой надо быть, чтобы на неё напасть?

– Из-за ревности, – недолго думая выдала я. – Точнее, из-за Олиного воспалённого воображения. Ей вечно мерещится, что кто-то хочет отбить её несуществующего парня.

– Вот это да! – ахнула Стася, прикрывая рот ладошкой. – Какие у вас страсти тут кипят!

Она подмигнула Марку.

– Ага. А потом говорят – в провинции скучно.

– По-моему, тут как раз всё по классике: любовь, ревность, интриги… – усмехнулся тот.

– Осталось только убийство и расследование.

– Ну, у нас ещё половина лета впереди. Не будем загадывать, – подхватила я их тон, но вдруг осеклась.

В свете Гениных угроз шутка звучала невесело, но Марк со Стасей её оценили и громко расхохотались.

Потом Марк стал рассказывать, что работает программистом в банковском секторе и имеет возможность купить большой дом в коттеджном посёлке, но его собственное детство прошло на таких вот дачах, и ностальгические чувства оказались сильнее рационализма. А Стася – графический дизайнер, и сейчас у них обоих отпуск. Она не очень хотела проводить его в СНТ, считая, что подобная обстановка для пенсионеров, но теперь ей всё нравится, и она даже подумывает утеплить дом, чтобы встречать в нём Новый год.

– Кстати, Варь, – неожиданно Марк снова переключился на меня. – Давно подмывает спросить, но если это секрет, то можешь не отвечать. Всё-таки зачем ты лазила к Жене через забор? Вот смотрю на тебя сейчас – ты же не из тех, кто яблоки из чужих садов ворует.

– Да никакого секрета нет, – сказала я и задумалась, потому что ответить на этот вопрос было не так уж и просто. – Мы искали девочку. Показалось, что она может находиться на том участке.

– Девочку? – удивилась Стася. – Что за девочка?

– Лет восьми, в розовом платье. Дядька… то есть Женя сказал, что она часто тут по канаве ходит. Может, вы её тоже видели?

Стася вопросительно посмотрела на Марка:

– Мы видели девочку?

– Лично я не видел, но это не значит, что она не могла тут проходить, – Марк усмехнулся. – Я вообще на девочек не смотрю.

– Это звучит подозрительно, – тут же включилась Стася. – А на кого ты тогда смотришь, позволь узнать?

– На тебя, конечно, малышка! Просто издалека… Чтобы не мешать процессу твоего кулинарного вдохновения.

– Заливай. Это потому, что ты на шезлонге «незаметно» ставишь лайки полуголым фитнес-тренершам.

– Чисто из уважения к здоровому образу жизни!

Наблюдать за их весёлой пикировкой было приятно. Они подшучивали друг над другом с такой доброй иронией, что вызывали невольное умиление. Вдобавок я вспомнила, как видела их фотографирующимися на люцерновом поле, и ощутила лёгкий укол зависти. Вот это я понимаю – любовь! Если и ждать принца на белом коне, то только такого, как Марк. Обаятельного, лёгкого и заботливого. Который смотрит на тебя влюблёнными глазами, называет малышкой и умеет шутить.

Я просидела у них ещё час. Мы пили чай, болтали ни о чём, съели весь рулет и обсуждали, что вкуснее: дынные цукаты или марципановые сердечки из «Нашей лавки». А потом попрощались, и я пригласила их к нам, когда мама вернётся.

Скандальные крики донеслись до меня ещё до того, как я успела повернуть на нашу улицу. А когда вышла, издалека увидела обоих Шустрых, гневно жестикулирующих напротив Лёхиного участка. Сам он тоже был тут. Однако его голоса я не слышала. Потому что, как я уже потом поняла, он просто ржал. Покатывался со смеху над каждой их фразой, чем распалял пенсионеров ещё сильнее.

– Если ещё хоть один раз ты проедешь по дорогам нашего товарищества после девяти вечера, я полицию вызову! – орала Шустрая.

– Согласно закону о соблюдении тишины и санитарного покоя граждан в вечернее и ночное время, с двадцати двух до семи утра, запрещены любые звуки, превышающие уровень обычного дыхания! – вторил ей муж.

– Кончай прикидываться дурачком! – перебила Шустрая, потрясая в воздухе кулаками. – Ржет он. На въезде камера установлена! Отец вернётся, я ему всё расскажу! Каждый раз одно и то же.

– У людей давление скачет от твоего тарахтения!

– Что ты кривляешься? Ни стыда ни совести!

– Мы платили за эти дороги не для того, чтобы по ним мотоциклы гоняли!

– Здравствуйте, – я подошла к ним.

Шустровы повернулись ко мне, и на несколько секунд наступила тишина. Лёха тоже заинтересованно уставился на меня.

– Извините, – сказала я. – Он больше так не будет.

– «Извините» в аптеке не продаётся, – буркнула жена.

– Объясни ему, девочка, – Шустрый подался ко мне, – что он тут не на кольцевой трассе! У нас дачный посёлок, уважаемый контингент, между прочим. Люди пенсионного возраста!

– Обязательно поговорю с ним, честно, – я посмотрела на Лёху и показала ему кулак.

Он наконец перестал кривляться и согласно кивнул.

– Вот и поговорите, – буркнул Шустрый. – А то в следующий раз мы не разговаривать будем, а заявлять. Участковому. Он у нас, между прочим, родственник председателя.

– И не надейтесь, что вам всё с рук сойдёт. – Шустрая готова была скандалить и дальше, но муж подхватил её под локоть.

– Всё, пойдём. А то у тебя уже голос дрожит. Как бы сердце не подключилось.

– Спасибо, что предупредили. Мы учтём. До свидания. – Не давая им продолжить, я принялась заталкивать Лёху на его участок.

– И про твою любовницу мы всё знаем, – крикнула Шустрая, когда я уже закрывала калитку. – Бессовестные! Устроили тут публичный дом!

– Раньше за такое из комсомола выгоняли! – добавил её муж.

– Хотите как в Европе? – донеслось уже из-за закрытой калитки. – Так и едьте туда! И Асе своей передай, что на неё мы тоже управу найдём.

– Вот противные, – сказала я Лёхе, едва мы дошли до крыльца и уселись на горячих ступенях. – И до всего им нужно докопаться. Мы даже мимо их дома не проезжали.

– Пофиг, – отмахнулся он. – Им без разницы. Был бы повод. Всё перевернут.

– Наверное, с возрастом у людей в голове какие-то кнопки залипают. Представляешь, если бы они ещё умели пользоваться соцсетями?

– Не, Шустрые – это не про возраст, это диагноз. Это все те, кто пишет гневные комментарии твоей маме с десятью восклицательными знаками про моральный упадок. Идеология такая: хочешь жить – не отсвечивай, иначе выдумают тебе любовницу, троих детей и ипотеку в Швейцарии.

– Диагноз, – я рассмеялась. – Нужно предложить маме написать диссер на тему: «Синдром Шустрых». Типа специфическое тревожное расстройство контрольно-морализующего типа.

– Симптомы: повышенная раздражительность, моральный зуд, паранойя и патологическая тяга наводить порядок в чужих кроватях, – добавил Лёха.

– С обострённой реакцией на молодёжь и восприятием чужого удовольствия как личного оскорбления.

– А также постоянное желание кого-нибудь отчитать. Желательно угрожая участковым и ссылаясь на советское детство.

– Идеальный диагностический тест: если ты считаешь, что внук соседки слишком громко смеётся, а девочка в шортах «распускает нравы», у тебя синдром Шустрых.

– А ещё они уверены, что их жалобы – это не сплетни, а гражданская позиция.

– А потом они идут и пишут в чат: «Уважаемые жильцы, давайте будем вести себя достойно». Хотя на деле это значит: «Мы с мужем вас терпеть не можем, и теперь вы это узнаете».

Неожиданно Лёха перестал улыбаться, повернулся ко мне и очень серьёзно посмотрел:

– И вот это ты называешь общественным мнением?