Я устроилась на уличном диване в шатре и, закинув ноги на стул, рисовала картину по номерам. А Лёха валялся на качалке и делал вид, что читает конспекты, хотя, вероятнее всего, спал. Его лица мне видно не было, но мы договорились не отвлекать друг друга, а кто первый заговорит, отправится полоть морковь.

Играла музыка. Лёхин безумный плей-лист – смесь рэпа, панка и тяжёлого рока. Меня так и подмывало переключить его на что-то более лиричное, но я была гостем и не имела права устанавливать свои порядки. Могла только попросить, а это означало бы, что проиграю молчанку.

Картина, которую я рисовала, называлась «Ромашковое поле», но с тем же успехом её могли назвать «Васильковое поле» или «Поле со злаковыми колосками», потому что на ней все цветы были вперемешку. Но без пестроты и безумия красок. Только нежные оттенки предзакатного неба. Очень красивый пейзаж.

С полноценным рисованием раскрашивание не имело ничего общего, но именно это мне в нём и нравилось: спокойствие и гарантированный результат.

Творческая часть меня не стремилась к воплощению образов, взятых из головы, или, выражаясь маминым языком, сублимированию эмоциональных переживаний.

Не сомневаясь в своих силах и не испытывая мук созидания, я получала удовольствие, представляя, как наполняю дыханием жизни то, что бессмысленно, бесцветно и мертво. А гарантия идеального результата и ощущение контроля позволяли уноситься в мыслях сколь угодно далеко. Откуда, собственно, меня и вырвал неожиданный телефонный звонок.

Я торопливо схватила телефон, сначала собиралась сбросить вызов, но стало совестно.

– Варенька, привет! – мило заворковал Дима. – Как ты там поживаешь? Что-то ни ответа ни привета от тебя. Вижу, что читаешь мои сообщения, но почему-то не отвечаешь. У тебя всё хорошо? Я волнуюсь. Сегодня утром даже забежал к твоему папе, но не застал.

– Привет, – тихо буркнула я, опасаясь разбудить Лёху. – Всё нормально. Прости, что не отвечала. Было много дел. Э… по саду. Сливу пересаживали, морковь пололи, поливали огород, малину собирали.

Я огляделась по сторонам, прикидывая, какие вообще работы по саду существуют.

– Бедная, – Дима тяжело вздохнул. – А я вот вчера к ортопеду ходил. Мне диагностировали сколиоз и межпозвонковую грыжу. Бабушка сказала, на море нужно, так что, наверное, в августе поедем. Ну, я там тебе написал. Очень боюсь, что мы уедем до того, как ты вернёшься, и теперь до самого сентября не увидимся.

– Очень жаль, – единственное, что пришло мне на ум ответить.

Если бы не обстоятельства и неловкая обстановка, в которой я находилась, то можно было бы расставить точки над «и» прямо сейчас, но выяснять отношения в чужом дворе, при Лёхе, пускай и спящем, было некрасиво. Потому что Дима сразу начнёт давить на жалость, и мне придётся твёрдо и, возможно, резко сказать нет.

– Ты не хочешь со мной разговаривать? – В кои-то веки Дима проявил потрясающую прозорливость. – Или плохо себя чувствуешь?

– Очень жарко. И мама рядом спит. Так что поговорить не получится.

– Эх, ладно. А давай я буду тебе что-нибудь рассказывать, а ты просто слушать?

– Нет. Прости. – Я сбросила вызов, но едва успела отложить телефон, как с качалки раздался Лёхин голос:

– И с кем это ты так не хотела разговаривать?

– Неважно, – я отмахнулась. – Московский приятель.

– Что за приятель?

– Дима Шадрин.

– Шадрин? Тот самый, который сох по тебе с пятого класса? – Лёха привстал. – Ханурик такой?

– Он не ханурик. У него сколиоз. Ты его помнишь?

– Я почти всех твоих одноклассников помню.

– Ну ты даёшь, ты же приезжал ко мне в седьмом или восьмом классе.

– У меня память хорошая. Так чего Дима Шадрин?

– Блин, Лёш, – я убрала картину с колен. – Ты вообще в курсе, что ты проиграл и тебе полоть морковь?

– Ни фига. Это тебе позвонил Дима Шадрин, и ты говорила с ним. Так чего он? Школа уже вроде закончилась.

– Спрашивал, когда я возвращаюсь в Москву.

– Да ладно? – Лёха провёл рукой по волосам. – Ты встречаешься с Димой Шадриным? Серьёзно? Варь, почему с ним?

– А тебе какая разница, с кем я встречаюсь?

– У тебя было столько вариантов. По тебе все парни в твоём классе убивались, а ты выбрала Диму Шадрина?

– Отстань!

– Я просто немного в афиге. И чё Дима Шадрин думает про Гену? Как планирует решать этот вопрос?

– Он не знает.

– Как так? Он же твой парень.

– Прошу, давай не будем об этом, – я встала.

– Ты куда?

– Полоть!

Однако едва я определилась с грядкой, где вроде бы росла морковь, и, присев на корточки, стала осторожно выдёргивать мелкие, не похожие на морковную ботву ростки, как Лёха нарисовался у меня за спиной:

– И что у вас было с Димой Шадриным?

Я резко обернулась. Он стоял надо мной, жуя огурец и щурясь на солнце. Волосы взлохмачены, на лице красный след после сна.

– Чего прицепился? Всё что надо, то и было. Отвали. – Я вернулась к своему занятию.

– Бли-и-ин! Ну почему? Выбрала хотя бы того… Как там был у вас… Белкин? Белов? Беляков?

– Белянин.

– Во! Белянин. Он вообще нормальный такой. Крепкий и борзый.

Белянин действительно одно время ко мне приставал, потому Лёха тогда и приехал в школу, что я рассказывала, что не знаю, куда деться от этого Белянина. Но я его не просила, он сам. Я тогда очень испугалась, что они драться будут. Это был как раз тот период, когда тётя Люба рассказывала о его похождениях с Тифоном. Но, к счастью, всё обошлось. Лёха с Беляниным просто поболтал, и тот отстал и потом всё время передавал Лёхе приветы. Лёха умел производить впечатление не только на девчонок.

– Если ты сейчас же не прекратишь, – я поднялась и повернулась к нему, – я потребую рассказать, кто такая Ася и для чего ты ходишь к ней каждую ночь.

Лёха перестал жевать, и его лицо приобрело характерное выражение, когда он срочно подбирал анекдот, чтобы красиво уйти от ответа.

– Ну вот и всё, – отрезала я. – Иди учи уроки.

– Слуша-а-ай. – Он снова активно задвигал челюстями и проглотил огурец. – А поехали сегодня ночью на узкоколейку? Искупаемся, звёзды посчитаем, может, поймаем по одной?

– Ещё не сезон для звёзд.

– Всё равно падают, я сам видел.

– И что, тебе никуда не нужно будет уходить?

– Не-а, – он помотал головой. – Возьмём бутылку сангрии, фрукты и будем сидеть там, как на испанском курорте.

Лёха слово в слово повторил мою детскую фантазию об узкоколейном мосте. Тогда я даже не пробовала сангрию, но от мамы знала, что она очень вкусная.

Несколько раз мы приезжали на тот мост на велосипедах. По сути, эта железобетонная конструкция уже давно не была мостом. Она стояла над глубокой и холодной проточной речкой посреди дикого поля, и к ней не вела ни одна подъездная дорога.

Мост был невысокий и ещё не сильно разрушенный, с него прикольно было прыгать в речку и потом лежать, распластавшись, и загорать. Но мне отчего-то хотелось приехать туда именно ночью. Казалось, что это романтично и загадочно. Особенно в сочетании со вкусным словом «сангрия» и раскинувшимся над полем звёздным небом.

Только теперь я ребёнком не была, и подобная романтика, в совокупности с утренними тревогами, не казалась такой уж привлекательной.

– Ты же смелая, Варь, – Лёха уловил мои сомнения. – И там такое место, что Гена никак не сможет подкрасться к тебе незаметно.

– Дело не в Гене.

– Никто не подкрадётся незаметно. Да и не бывает там никого. А если вдруг и появится, сядем на мотик и уедем.

– На мотоцикле? – Я оживилась: – Это меняет дело. Если у тебя, конечно, есть сангрия.

Я всегда мечтала покататься на мотоцикле. Смотрела на ребят в шлемах и кожанках, несущихся по свободному шоссе, и они представлялись мне этакими всадниками свободы, летящими навстречу неведомой, прекрасной жизни.

При мысли о скорости захватывало дух, и, когда они попадались нам на дороге, я неизменно провожала их взглядом, представляя, что, укрывшись за их широкими плечами, тоже уношусь в неведомое счастье.

Мама, естественно, осуждала эту мою фантазию, закатывала глаза и называла мотоциклистов оптимистичными самоубийцами. Однако в эти моменты я старалась не слушать её.

Вначале Лёха завёл себе скутер, а потом, когда мы уже были в ссоре, мопед, и я ни о чём не сожалела так сильно, как о невозможности быть тем человеком, кого он сажал себе за спину.

Иногда мне даже казалось, что, зная об этой моей слабости и прекрасно понимая, какие чувства я буду испытывать, он сделал это мне назло, потому что, по словам тёти Любы, в Москве он на нём никогда не ездил и это было его чисто дачное развлечение.

Но то скутер и мопед. А теперь, когда Лёха обзавёлся настоящим взрослым мотоциклом с красным блестящим бензобаком, толстыми колёсами и длинным кожаным сиденьем, перед таким соблазном я никак не могла устоять.

Мы выехали в десять часов вечера, как только на небе начали появляться первые плотные звёзды. К тому времени я совсем успокоилась после утренней нервотрёпки и даже немного посмеивалась над собой из-за того, что так разнервничалась.

Приближающаяся ночь обещала быть парной и ласковой, однако ветер скорости тут же пробрался мне под ветровку и лёгким холодком пробежал по позвоночнику и рёбрам.

Ещё ничего не произошло, но я знала, что эта поездка станет особенной. У Лёхи, конечно, не было крутой рокерской кожаной куртки, но держаться за его голубую джинсовку меня вполне устраивало. И, пока ехали, я то и дело закрывала глаза, пытаясь запомнить, каково это – ощущать исполнение мечты.

Хотя, если честно, сиденье оказалось довольно жёстким, от бензобака шёл неприятный запах и жар, а мотор оглушающе ревел. Но разве всё это могло иметь хоть какое-то значение, если это был твой первый ни с чем не сравнимый опыт?

На велосипедах до узкоколейного моста мы обычно добирались напрямую по просёлочным дорогам за четверть часа, но на мотоцикле Лёха выбрал объезд по асфальту, и мы доехали до места за десять минут.

Мост стоял посреди ночного поля, как алтарь, брошенный сбежавшими из этого мира богами. Чуть перекошенный, угловатый, но стойкий и всё ещё крепкий, будто присягнувший им на вечную верность. Жалкий и одновременно величественный. Небо раскинулось над ним такое, что, стоило нам остановиться и снять шлемы, голова закружилась от количества звёзд, словно я утратила гравитационное притяжение и парю в бескрайнем межгалактическом пространстве.

– Можем вначале искупаться, – предложил Лёха, но я уже направилась к ближайшей опоре, где по деревянным балкам можно было забраться на пролёт моста, но, перед тем как лезть, всё же дождалась его и отдала рюкзак с фруктами и бутылкой.

Детские навыки отчего-то запоминаются на уровне рефлексов, и то, что ты однажды научился делать в возрасте вечных царапин, может, и сотрётся когда-нибудь, но точно не скоро.

Металлические элементы моста были ещё горячими, а деревянные – тёплыми и приятными на ощупь. Мы расстелили куртки и уселись на них, свесив ноги с моста.

Под нами едва слышно журчала вода, а во все стороны простиралось поле, с одной стороны заканчивающееся чёрной полоской леса, а с другой – круглыми раскидистыми ивами, за которыми проходила дорога, откуда мы приехали.

– Класс! – с чувством сказала я. – Вот где медитировать нужно. Не выдохнул на счёт «восемь» и забыл, кто ты, а, наоборот, вдохнул и внезапно вспомнил всё.

– Ты так говоришь, как будто приближаешься к кризису среднего возраста, – шутливо откликнулся Лёха.

– Я приближаюсь к кризису восемнадцати лет.

– Это что ещё за кризис такой?

– Это когда ты всё ещё играешь в «Симсов», а Гугл уже предлагает ипотеку и вакансии с графиком два через два.

– Похоже, я до этого кризиса ещё не дожил.

– И не доживёшь. У таких, как ты, Лёш, кризисов не бывает.

– Чего это?

– Потому что ты будешь играть в плейстейшен до старости, а ипотеку оставишь закрывать маме. Ну или жене.

– Неправда! – Лёхины глаза в темноте блестели. – Вот ты это сейчас очень обидно сказала. Обиднее, даже чем когда кричала, что я трус и бросаю тебя на произвол судьбы. Я, конечно, не против, если моя жена будет входить в десятку списка Forbs, но только если я сам войду в пятёрку, потому что всегда предпочитаю быть сверху.

– Слушай, Лёш, я понимаю, что за эти три года очень многое изменилось, мы выросли, некоторые из нас поумнели, а другие обзавелись нехилой фан-базой, но всё равно. Ты ведь никогда не был показушником. Клоуном – да, это просто естественная часть тебя, но не позёром. Я бы ещё могла понять, если бы на тебе так твоё блогерство отразилось, но ты изменился за один день, – я пощёлкала пальцами у него перед носом. – Просто вот так. На раз. Как такое может быть?

– Хочешь сейчас поговорить про тот день, когда я изменился на раз? – Он пощёлкал пальцами в ответ.

– Нет, – я сдала назад. – Доставай лучше сангрию.

Лёха придвинул рюкзак, развязал завязки и, заглянув внутрь, несмело проговорил:

– Только знаешь… У меня сангрия такая… местная. «Салютовская». Но фрукты там точно есть.

– Настойка, что ли? – Я расстроилась. – Очень жаль. А на каких фруктах?

– На яблоках.

– Это что за настойка такая?

– Очень хорошая. Авторский рецепт. Мой папа сам её гонит.

Я обалдела:

– Ты взял самогон? Сдурел?

– Ну а что? Сейчас выпьем, разденемся догола и будем в речку с моста сигать. Такой аутентичный кантри-чилл с элементами эротического шоу.

– Всё понятно, – я отмахнулась. – Доставай свой компот.

– Как ты узнала, что это компот? – ахнул он, вытаскивая из рюкзака стеклянную бутылку без этикеток.

– Думаешь, я совсем глупая?

– Эх, – Лёха довольно вздохнул и сгрёб меня за плечи. – А мой друг Тифон в упор не верит, что блондинки бывают умными.

– Да что твой Тифон может знать про ум? Сам он интеллектуалом не выглядит.

– Ты чего?! – Лёха порывисто отстранился. – Тифон один раз тест по химии на отлично решил. А это, между прочим, уровень о-го-го!

Я рассмеялась.

– Ещё скажи, что он поступил на биофак и собирается изобрести вакцину от переоценки личного IQ.

– Ха-ха-ха, какая ты шутница! – Изобразив фальшивую улыбку, Лёха достал пластиковые стаканы. – Ты мне Тифона не обижай. В детстве у него даже тетрадка была, куда он записывал, кого накажет в первую очередь, если станет президентом.

Я фыркнула:

– Надеюсь, ты и в этом списке в первых рядах? Ну чтобы вдруг не оказаться под всеми.

– Не-а, я инициатор реформ. Он меня в Минобр хотел поставить, – отозвался Лёха почти серьёзно, явно припоминая их школьные игры. – Или в Минбар. Я до конца не понял.

– В Минбар? Это где алкогольная политика разрабатывается? Что ж, самое время занять сей дивный пост.

– Знаешь, а я ведь скучал по нашим с тобой разговорам, – он наполнил стаканы красно-розовым, сладко пахнущим компотом.

– Разговорам? Ты имеешь в виду дурацкую болтовню вроде той, что сейчас?

– Ну да, – он уставился вниз, глядя куда-то в темноту реки. – А ты ещё спрашиваешь, почему я так изменился. Мне просто дурь теперь девать некуда.

Мы чокнулись, и компот в наших стаканах выплеснулся через край, пропитывая фруктовым ароматом нагретую солнцем древесину.

– Я тоже скучала, – призналась я. – Но потом полистала твой блог и резко перестала.

– А чего так? – Он бросил хитрый взгляд из-под бровей.

– Потому что там совсем не тот Лёха, который умеет разговаривать.