Прежде чем вернуться к маме, я ещё минут пятнадцать рыдала, спрятавшись в кустах малины. И, если бы в этот момент у меня была кукла вуду, изображающая Лёху, я бы колола её иголками до тех пор, пока она не превратилась бы в решето.

Но потом хлопнула дверь машины, и я, шмыгая носом и вытираясь подолом футболки, побежала домой.

В багажнике уже лежал мамин чемодан, но моего рюкзака там не было. Мы столкнулись с ней на крыльце дома. На несколько секунд мама замерла, с осуждением разглядывая моё заплаканное лицо, потом по-деловому выдала:

– Ты остаёшься, и это не обсуждается.

– Как? Почему? – Я так растерялась, что мне показалось, будто мои мозги превратились в желе и отказываются произвести хоть какую-то связную мысль.

– Появился новый план. Спасибо тебе. Стычка с Олей меня очень взбодрила. Я поняла, что готова действовать и отстаивать свою правоту. Но для этого нужно встретиться кое с кем. Это мои хорошие знакомые. Я уеду к ним на два-три дня. А ты, пожалуйста, останься. И отдохни на полную катушку. Не хочешь вечеринку с бассейном, по крайней мере будешь избавлена от нравоучительных бесед со мной, – она не давала мне и рта раскрыть. – Только умоляю, не говори папе, что ты тут одна. Иначе в следующий раз он точно тебя со мной не отпустит.

– Но, мам, я не хочу оставаться. Я… мне… – Я побежала за ней на улицу.

– Да-да, я знаю, что ты скажешь, – она бросила сумку на переднее сиденье и пошла открывать ворота. – Единственное, что могу посоветовать, – запрись в доме и не смотри на соседний участок. Будет почти то же самое, как если бы ты сидела в московской квартире.

– Не то же самое! Как тебе не стыдно! Ты просто бросаешь меня тут!

– Послушай, – она подошла ко мне и взяла за руки: – Мне сейчас огромных усилий стоит эта роль стервы, но либо она, либо варёная картошка. Победа или поражение. Надеюсь, ты понимаешь, о чём я говорю.

У меня снова хлынули слёзы.

– Ну-ну, – мама прижала меня к груди. – Всё что ни делается, всё к лучшему. Ты мне ещё потом спасибо скажешь.

Даже если бы я захотела, не успела бы рассказать ей про Гену.

Похоже, оставалось действительно запереться на все замки и сидеть не высовываясь. Пусть никто не знает, что я осталась, чтобы дом казался мёртвым и пустым.

Интересно, когда это мамино «к лучшему» должно наступить? Когда я тут покроюсь плесенью и превращусь в неврастеничку? Я же не смогу спать ночами, прислушиваясь к каждому шороху и представляя, что вот сейчас в дверном проёме появится Гена и начнёт вытворять со мной всё то, что он грозился сделать.

Опустившись на ступени крыльца, я достала телефон и набрала Галю:

– Ну что, узнала что-нибудь?

– Да. Как раз собиралась тебе звонить. Короче, Гена подписан на твою маму и в курсе этого скандала, который сейчас вокруг неё раздувается. Так вот, там кто-то скинул ссылку на Лёхину страницу. А он не шифруется и открыто рассказывает, что находится в «ссылке в СНТ „Салют–5“». Вот и всё. Гена просто изучил всё это и понял, что ты там с мамой. Да тут всё просто – мама твоя там рассказывала, как ты посеяла корзину с вишней. А какая-то девочка с ваших дач писала, что вы с Лёхой соседи. Короче, не особенно сложный ребус даже для Гены.

В горле сжался комок:

– Значит, это правда. Мне конец.

Я закончила разговор не прощаясь – просто не было сил что-либо объяснять.

Для одного утра, казалось, достаточно стресса, но спустя пять минут после того, как я закончила говорить с Галкой, позвонил папа:

– Варежка, как ты? Как настроение? Купаешься? Загораешь?

– Угу, – немного помедлив, буркнула я.

– Всё нормально?

– Угу.

– Ну хорошо, – одобрил он. – Отдыхай! Слушай… У меня тут так получается… Наша эйчарша, Наталья Санна, требует, чтобы я отпуск отгулял. Хотя бы неделю, а лучше две. И неожиданно так совпало… Мишка с ребятами на байдарках зовут… В общем, если я съезжу с ними, ничего? Отпустишь меня?

Я улыбнулась. Папа отпрашивался, как маленький.

– Конечно поезжай. Что спрашивать?

– Я подумал, а вдруг тебе станет плохо и ты захочешь вернуться в Москву?

– Захочу – вернусь сама. В чём проблема?

– Да? Ну ладно, – он заметно повеселел. – Мы дней на семь-восемь.

– Хоть на месяц. Обо мне не волнуйся.

Папа немного помолчал.

– Ладно. Как там вообще… обстановка?

– Обычная.

– Ну тогда на связи. Хотя там, куда мы едем, говорят, проблемы с ней.

– На связи, пап. Хорошо тебе отдохнуть.

Последней каплей стал тот самый чёрный кот, который забрался к маме ночью в постель. Он так резко выскочил из кустов лилейника, приметив на дорожке воробья, что я невольно взвизгнула и вскочила.

В один момент мой собственный участок превратился в сплошную зону риска. Я дошла до кухни, постояла на веранде, глядя, как резвятся бабочки на спиреях, и отправилась собирать рюкзак.

– Ещё не уехали? – завидев меня, Лёха спрыгнул с турника. – Мне показалось, я видел, как выезжает ваша машина. Или забыли что?

– Мама уехала, – я подошла ближе.

– А ты?

– А я буду жить у тебя.

– Э-э-э, – такую палитру эмоций на Лёхином лице я видела впервые. – Нет, это, конечно, классная новость, но было бы неплохо узнать подробности.

– Ладно, – уверенной походкой я дошла до шатра, скинула рюкзак на стул и, устроившись на соседнем, дождалась, пока он займёт своё место на качалке. – Короче, слушай подробности. Мы с Галкой дружим с третьего класса, и я всегда немного оберегала её, потому что она миниатюрная малышка, которую хочется защищать от всех бед. Папа у неё чиновник, мама – домохозяйка, старший брат Гена – от первого брака матери.

– Я помню Галку, – сказал Лёха.

– Мама у неё хорошая. Добрая и мягкая. А вот папа – тиран и абьюзер. И все наши школьные годы я только и делала, что выслушивала Галкины жалобы на отца. Как он третирует мать, как унижает и шпыняет саму Галку, как жёстко обходится с Геной. Мне было их жалко, и я не понимала, почему они не уйдут от него. Как можно терпеть человека, который тебя ни во что не ставит и которого ты боишься?

Я взяла со стола графин с водой и сделала глоток прямо из носика.

– Только, когда я говорила Галке, что они должны что-то предпринять, она соглашалась, но ничего не делала. Даже не взбунтовалась ни разу. В конечном счёте я поняла, что она такая же безвольная, как и её мама, и перестала приставать к ней с этим. Но как-то раз в десятом классе Галка пришла в школу с синяком. Оказалось, она случайно узнала, что у отца есть любовница, и на эмоциях высказала ему всё. Тогда он ударил её и пригрозил, что если она расскажет об этом матери, то он отлупит так, что она ходить не сможет. В общем, Галка стала молчать. Но, чем больше она молчала, переживая всё это внутри себя, тем сильнее злилась я. И как у человека хватает совести, совершая аморальные поступки, не только не раскаиваться, но и силой заставлять других жить с этим?

Я замолчала, чтобы убедиться, что Лёха слушает меня, а не заткнул уши наушниками, как в прошлый раз, и он кивнул, подтверждая, что он весь во внимании.

– Я много раз проговаривала это с Галкой, но она от одной мысли, что может встать наперекор отцу, тряслась как осиновый лист. И вот однажды, примерно в октябре, моя мама вытащила меня на наш традиционный шопинг. А когда я с ней, то мы не ходим в кэжуал-магазины – мама выбирает только что-то люксовое, только бутики. Даже нижнее бельё там покупает. Она готова разориться, но лифчик ей нужен от La Perla, а трусы от Agent Provocateur. Но не суть. Короче, в одном из этих бутиков я наткнулась на Галкиного отца, и женщина, которую он сопровождал, была явно не Галкина мама. Не знаю, сложно объяснить, но, когда я услышала, что она называет его папочкой, меня чуть не стошнило прямо там.

Я сделала ещё один глоток из графина.

– В общем, проходив с этой информацией дня два, я напросилась к Галке в гости и прямо всё выложила её маме: что видела и как. Думаю, она и сама обо всём догадывалась, но одно дело закрывать глаза перед своей совестью, а другое – отрицать то, что знают другие. Короче, в итоге она подала на развод. Галка обрадовалась и сказала мне спасибо, и всё вроде было хорошо, пока на сцене вдруг не нарисовался Гена, которого ситуация с их разводом просто вынесла.

Дело в том, что у него свой бренд уличной одежды, который на самом деле служит прикрытием для всяких мутных дел. Каких конкретно, Галка не знает, но деньги там крутятся немаленькие. И если бы Гена не был игроком, то, наверное, стал бы уже миллионером. Но его пристрастие к азартным играм заставляло его сливать всё. И своё и чужое. Однажды он влез в такие долги, что ему ничего не оставалось, как прийти к матери и просить помочь ему. Потому что отчим, хоть и числился формально его родителем, никакого участия в Генином воспитании, кроме требования во всём подчиняться, не принимал. Но мать, конечно же, пожалела сына и стала давать деньги тайком от отца. А когда они разошлись, кормушка прикрылась, и Гена взбесился. Сначала наезжал на Галку, думая, что это она сдала отца, но мать встала на её защиту. Тут-то и всплыло моё имя. И Гена переключился на меня. Этот человек – просто сгусток неконтролируемого гнева. Он озлоблен и считает, что все ему что-то должны. Что он из себя весь такой несчастный, а мир только и делает, что строит против него козни. Ну то есть это не он накосячил, проиграв деньги компании, и не он не смог защитить ни себя, ни мать, ни сестру от отца, а существует некое зло, в котором он видит источник всех бед. И этим злом стала для него я. На словах это звучит как «разрушила семью», а на деле – ему теперь придется самому выплачивать всё, что он проиграл.

Лёха понимающе кивнул, и я продолжила:

– Когда он в первый раз подкараулил меня у школы и до смерти напугал, я сразу побежала к их матери и рассказала о том, что произошло. Я была очень напугана и паниковала. Но она заверила, что Гена неопасный. И они вместе с Галкой стали умолять меня подождать и никому больше про это не рассказывать. Пообещали, что сами с ним поговорят и успокоят. И что больше Гена меня не потревожит. Однако потом случился второй раз, и третий, и четвёртый… Гена звонил мне, писал, поджидал у школы. Говорил, что теперь не даст мне спокойно жить и что он – моя карма. Я сказала Галке, что пойду в полицию, а она расплакалась и ответила, что тогда Гена убьёт её, и показала синяки. И я уже почти решилась рассказать обо всём папе, но Галка очень просила немного повременить и потерпеть. Потому что Гена, чтобы сбежать от долгов, собирается отправиться в армию. Только, когда конкретно это произойдёт, она не знает. Я была уверена, что, если уеду на дачу, эта тема для меня закроется и к моему возвращению в Москву его уже там не будет. Но, судя по всему, мой отъезд Гену только разозлил, и он узнал адрес наших дач. Вот такие дела. – Я выдохнула с чувством выполненного долга, впервые проговорив то, что до этого момента не рассказывала никому. – Так что теперь, пока мама не вернётся, я буду сидеть тут с тобой и надеяться, что здесь Гена меня не найдёт. Потому что в такой ситуации одна я оставаться боюсь.

– Ага. Понял, – Лёха задумчиво потёр подбородок и потянулся за пачкой сигарет. – Значит, будем бояться вместе.

– А тебе-то чего бояться?

– Я твой сосед.

– Но Гена же сюда не придёт?

– Всё зависит от его фантазии. – Лёха посмотрел на меня долгим взглядом.

– Перестань пугать. Я и так из-за сегодняшнего утра раз пять плакала, и, возможно, это не конец. Папа ещё уехал с друзьями на байдарках. Меня в любой момент могут убить, а родители разъехались как ни в чём не бывало.

Лёхины глаза оставались серьёзными, но уголки его губ едва заметно подрагивали, как бывает, когда человек пытается сдержать улыбку.

– Что? – не выдержала я этого молчаливого насмешливого взгляда.

– Да нет, ничего, – он поднял руки вверх и довольно потянулся. – Кажется, вечер перестаёт быть томным.

– В каком смысле?

– Просто уже начал представлять, чем мы с тобой тут займёмся. Когда, говоришь, возвращается твоя мама?

– Сказала, уедет дня на два-три. А там кто её знает… Она вообще сама противник того, чтобы детей до восемнадцати одних оставлять. Это в первый раз такое.

– Стоп! – Лёха вскочил. С того момента, как я начала рассказывать ему свою историю, его лицо впервые стало реально испуганным: – Тебе нет восемнадцати?

– Ну как бы да. В сентябре будет, забыл?

– Забыл! – Глаза его потрясенно округлились, и, впившись пальцами в волосы, он рухнул на качалку, но тут же снова вскочил: – Почему ты сразу не сказала?

– Думала, ты знаешь.

– Всё. Нет. Я не могу тебя оставить.

– Не поняла. Я что, котёнок, чтобы меня оставлять или не оставлять?

– Я имею в виду, что тебе нельзя тут со мной жить. Вообще. Никак. Ты разве не знаешь о моём моратории восемнадцать плюс? Ты не в курсе, что у меня были серьёзные проблемы с полицией, когда одна ненормальная малолетка написала заявление об изнасиловании?

– Это было уже после нашего… скажем так, конфликта, – холодно ответила я, потому что прекрасно поняла, о чём речь.

Тётя Люба прошлым летом все уши нам с мамой об этом прожужжала. Но Лёхе необязательно было об этом знать.

– В позапрошлом году я недолгое время встречался с девятиклассницей из своей школы. Может, месяца три или даже два. Но потом её лучшая подружка решила меня отбить, – Лёха неопределённо повёл плечом. – Ну я, понятное дело, не сильно сопротивлялся. Однако та первая стала закатывать истерики и размещать в сториз угрозы, что покончит с собой, и в конечном счёте пошла и написала заявление в полицию об изнасиловании. А ей на тот момент ещё шестнадцати не исполнилось. Потом призналась, что всё выдумала, забрала заявление и покаялась, но меня всё равно предупредили, что ещё хоть один подобный эпизод – и никто уже разбираться не будет.

– Очень трогательная история, – я почувствовала, как во мне всё закипает. – Маленький невинный пупсик стал жертвой кровожадных акул.

– Ну зачем ты так? – Он вдруг действительно расстроился. – Я же по-нормальному объясняю, в чём суть проблемы.

– По-нормальному? – Я решительно поднялась и взяла рюкзак. – Я пришла к тебе за помощью и рассчитывала на дружескую поддержку. Распиналась тут, объясняя, что мне действительно угрожают, наступила на горло своей гордости и доверила переживания… А ты… ты… ты выставил меня кем-то вроде Оли, кем-то, кто способен на подлость и подставу. Как будто ты меня совершенно не знаешь, как будто мы не дружили столько лет. И мало того – просто бросаешь на произвол судьбы, сливаешься, как жалкий, безответственный трус! Только и знаешь, что красоваться и выпендриваться, любоваться собой и цеплять бестолковых дур, которые потом на тебя заявы пишут или фотки фейковые постят. Вот твой уровень. И теперь я понимаю почему. Ты привык, что тебя обожают, боготворят, выгораживают. Ты ведёшь себя как тебе вздумается, и никогда ни за что не отвечаешь сам. Тебе даже не нужно быть хорошим – тебе достаточно просто быть, и все эти девочки уже готовы ради тебя на самоубийство или поджог. Но когда друг, пусть даже бывший, просит о помощи, ты попросту показываешь средний палец, потому что «ой, а вдруг меня сделают виноватым?». Можешь продолжать качать пресс на турнике, воображая, будто создан для созерцания, потому что навсегда останешься лишь эффектной картинкой, которую можно лайкнуть и пролистать дальше.

Всё это я выпалила почти на одном дыхании, не отдавая себе отчёта, что меня уже несёт не в ту степь и не о том. Что ещё немного – и из меня вырвется то, что сдаст меня со всеми потрохами. Но, к счастью, Лёха с силой отнял у меня рюкзак и развернул к себе.

– Я тебя услышал, – спокойно сказал он. – Я не собирался тебя выгонять. Просто хотел, чтобы ты меня поуламывала. Поупрашивала. Может, удалось бы выторговать что-нибудь полезное или приятное.

– Ты дурак? – Я не могла поверить своим ушам. – По-твоему, это было уместно?

– Теперь вижу, что нет. Но стоило проверить.

Внутри меня всё ещё полыхало, но одновременно с этим я почувствовала, что напряжения больше нет. Что мне стало легче и что я ужасно хочу есть, потому что мы так и не позавтракали.

– Тогда в качестве платы за постой могу предложить омлет с помидорами. Это будет и приятно и полезно.

– Идёт, – он широко улыбнулся. – И если что, то я ни капли не обиделся. Особенно на эффектную картинку.