«Это Гена, это Гена, это Гена» – крутилось в голове без остановки. Это он постоянно называл меня крысой и сказал как-то даже: «Сдохнешь как крыса». Но откуда ему знать, где я? Как он меня нашёл?

Едва оказавшись в своей комнате, я схватилась за телефон.

– Галя, твой брат у меня! – выпалила я, едва услышав голос подруги.

– В смысле? – отозвалась она тихо. – Как так может быть?

– Вот так, представь себе! Верю, что ты ничего ему не рассказывала. Возможно, мама моя что-то ляпнула у себя в блоге, и он вычислил…

– Гена уже два дня у нас, и я прямо сейчас на него смотрю. Курит на балконе, – прошептала она в трубку. – Созвонимся потом.

Это известие вызвало одновременно облегчение и недоумение. Кто же тогда мог подкинуть мне крысу, если не он? У меня больше нет ни врагов, ни недоброжелателей. Тем более здесь.

Ещё пару дней назад я могла подумать на Лёху, пускай это и не в его стиле, но он знал, что я боюсь мышей, и мы типа враждовали. Но теперь единственной подозреваемой стала Оля. Если всё, что рассказывал о ней Лёха, правда, то она вполне способна на подобный поступок.

От этой мысли стало смешно. Знала бы Оля, через какие угрозы мне пришлось пройти, одной коробкой с крысой не ограничилась бы.

После обеда маме позвонила Анна Андреевна и сказала, что уже знает о пропавшей корзине, потому что её местные подружки читают мамин блог. И хотя корзину, доставшуюся ей в наследство от бабушки, ей очень жалко, великодушно предложила отсыпать ещё вишни, но теперь уже в нашу тару.

Отправиться к ней я вызвалась добровольно. Хотела извиниться за свою рассеянность и объяснить, как всё вышло, а заодно и расспросить насчёт девочки.

Однако, выслушав мой подробный рассказ, Анна Андреевна лишь развела руками:

– Ничего об этой девочке не знаю, но теперь и мне любопытно. – Женщина задумалась, перебирая кольца на пальцах. – Есть у меня одно предположение, что это за ребёнок такой, но не хочу клеветать попусту.

Она загадочно замолчала.

– Но ведь это просто предположение, – осторожно, чтобы не показаться чересчур навязчивой, сказала я. – И вы можете поделиться им со мной. Эта девочка показалась мне напуганной, и я лишь хочу убедиться, что с ней всё в порядке.

– Что ж, ладно, – Анна Андреевна тяжело вздохнула. – Только прошу, пусть это останется между нами. Впрочем, если у тебя получится что-то выяснить, не забудь рассказать и мне. В общем, ты же помнишь Аглаю?

– Конечно помню.

Аглая была ещё одной чудачкой из местных сумасшедших. Она ходила по улицам с большой детской коляской и уверяла, что в ней лежит ребёнок. Но посмотреть на него никому не давала. На бельевых верёвках у неё во дворе висели детские вещи, а перед крыльцом были разбросаны игрушки. Из года в год картина не менялась. Все знали, что никакого ребёнка у Аглаи нет. Возможно, когда-то и был, но я этим не интересовалась.

К нам, детям, Аглая всегда относилась по-доброму и, если встречала на улице, рассказывала какие-нибудь сказки или угощала леденцами, с просьбой не шуметь, потому что её Машенька спит.

– Так вот, в начале лета Шустрова столкнулась с Аглаей возле правления, ну и поиздевалась над ней, что, мол, как же это твоя Машенька в коляске помещается? Ей, наверное, уже лет десять? Она что, карлица? Или, может, она с усами, хвостом и по ночам мышей ловит? Тамара из пятьдесят третьего как раз мимо проходила и слышала. Говорит, Аглая расстроилась сильно и чуть ли не бегом убежала от Шустровой.

А потом, спустя несколько дней, Гавриленко заметила, что вещи у Аглаи на верёвке теперь висят не младенческие, а девчоночьи: футболочки и сарафанчики. Ну, мы вроде как посмеялись, что это, наверное, у Машеньки обновление вышло. Но потом мне Катя моя позвонила. Ну Катя, Олина тётка, говорит, что реально видела у Аглаи в окне детский силуэт. – Анна Андреевна многозначительно подняла брови: – Вот такие дела, Варенька. Одному богу известно, на каком вокзале она её подобрала.

С этой информацией, вручив маме трёхлитровую банку с вишней лично в руки, я заявилась к Лёхе и, как ни странно, застала его за столом в шатре с учебником и тетрадкой, напоминающей конспекты.

– Нужен совет, – сказала я.

– Я весь внимание.

– Ты же знаешь Аглаю?

– Ну.

– Мне только что Анна Андреевна сказала, что у неё появился ребёнок.

– Он у неё всегда был.

– Нет. Реальный. Живой. Это не точно, но вполне возможно – та самая девочка.

– Ох, – Лёха откинулся на спинку пластикового стула. – И далась она тебе. Ты же сама сказала, что после Дядьки тебе стыдно.

– Оказалось, любопытство сильнее стыда.

– Ну понятно, – его улыбка съехала на сторону шрама. – Так какой совет тебе нужен?

– Вот я думаю, Аглая ведь живёт очень далеко от участка Паука, на другом конце посёлка. Как девочка могла попасть в ту канаву, где Дядька её видел?

– Ты кого-то сейчас пытаешься уличить во лжи? Дядьку или Анну Андреевну?

– Никого! Напротив. Я очень даже верю, что Аглая способна приютить беспризорного ребёнка. Или… даже увести его сама. Просто хочется понять, как всё это возможно.

– Ты так говоришь, будто забыла, как быть маленькой. Тебе кажется, что ребёнку всё сложно, а на самом деле наоборот. Ребёнок, если захочет, может долго оставаться незамеченным. Ему легко везде пролезть и спрятаться. К тому же Аглая живёт практически в лесу. А рядом дом Белой Бабуси. Девочка запросто может сбегать в лес, обходить участки по периметру вдоль сетки и вылезать в дыру возле мостика, как раз неподалёку от дома Анны Андреевны. А там через пожарную зону выйти к канаве. Мы сами проделывали такое по сто раз. Забыла?

Действительно, маршрут, который описал Лёха, был опробован нами лично во время игры в стим-брейк, когда свободным требовалось искать обходные пути. Только тогда белорусы ещё не поставили сплошной забор на два участка и та канава была сквозной.

– Ну ладно, – я в задумчивости села на стул напротив Лёхи. – Всё равно. Мы играли всей компанией. А эта девочка бегает и правда как Маугли – одна, словно дикая. Да и вообще, если она действительно живёт у Аглаи, то это по-любому ненормально. Все же знают, что у неё нет детей. И я очень сомневаюсь, что ей кто-то доверит своего ребёнка даже на короткое время.

– Вот ты неугомонная, – Лёха покачал головой. – Ты в курсе, что, когда лезешь в чужие дела, то потом одни неприятности?

Сам того не зная, он попал в точку, и это немного меня остудило.

– Ладно. Занимайся. Не буду больше отвлекать, – я поднялась, но потом вспомнила. – Кстати, твоя подружка мне сегодня дохлую крысу подкинула. Попроси её, пожалуйста, больше так не делать. Не то я скажу маме, и она напишет пост о живодёрах со ссылкой на Олину страницу.

– Это плохо, – Лёха задумчиво постучал пальцами по столу. – Очень плохо, что она так сделала.

– Разумеется, ничего хорошего.

– Нет, ты просто не совсем в теме. Когда мы с Дядькой играли в футбол, Оля с Сабиной, естественно, туда припёрлись. И Оля заявила, что, пока не добьётся того, чего хочет, будет доставать тебя.

– И чего же она хочет?

Лёха с показной стыдливостью опустил глаза, но долго не продержался, разулыбавшись смешной детской улыбкой:

– Этого я тебе сказать не могу.

– Всё понятно. Тогда почему она решила доставать меня, а не твою ночную подругу?

– Может, потому, что она о ней не знает?

То, что его ничуть не смутил этот вопрос, вызвало во мне вспышку негодования, однако виду я не подала.

– Не вздумай втягивать меня в свои интрижки. Мама из-за тебя и так переполошилась.

– А чего из-за меня?

– А чьи были девчонки? Кто запулил сэндвич в зонт?

Стоило это произнести, воображение сыграло со мной злую шутку: перед глазами снова встала картинка, как Лёха в позе супергероя размахивается сэндвичем, будто диском фрисби. Я расхохоталась. А он, словно того и ждал, быстро обойдя вокруг стола, остановился в двух шагах от меня:

– Как говорит мой папа, легче уговорить ни на что не согласную женщину, чем отговорить на всё согласную, – он легонько дёрнул меня за косичку. – Это я про Олю, если что. В общем, есть предложение. Идём к Белой Бабусе выслеживать Аглаю и девочку?

– Ага. А взамен ты попросишь не рассказывать Оле про Асю?

– С тобой приятно иметь дело.

– А с тобой неприятно.

– А что не так? – Его удивление было настолько искренним, что пришлось напомнить себе, что о моих заморочках он не знает и ни в коем случае не должен узнать.

– Мы уже взрослые и не можем безнаказанно влезть в чужой дом. Даже если в этом доме сто лет никто не живёт.

– С одной стороны, я согласен, а с другой – тебе же ничто не помешало разломать Дядьке сарай.

– Это получилось случайно!

– Ну как хочешь. Моё дело предложить. Передумаешь – ты знаешь, где меня искать.

Он вернулся на своё место, сел и взялся за учебник.

– Мне не нужны твои одолжения. Я и так ничего не собиралась говорить Оле.

– Не переживай из-за неё. Я разберусь.

Хрупкое равновесие нашего перемирия готово было пошатнуться.

– Зачем нам лезть к Бабусе, если у Аглаи и со стороны леса участок отлично просматривается?

– О! Узнаю старую добрую Варю, – откликнулся Лёха с радостной благодарностью человека, не желающего ссориться. – Старую – это образно, если что.

– Нет, Лёш, если ты считаешь, что я всё надумываю и подталкиваю тебя к детским глупостям, то совершенно необязательно поддерживать меня в этом. Я пришла лишь для того, чтобы поделиться информацией.

– К твоему сведению, детские глупости намного приятнее взрослых. Я тебе рассказывал, откуда у меня этот шрам на лице?

– Твоя мама говорила, что вы с Тифоном подрались с какими-то ребятами у вас на районе.

– Угу. Просто вспомнил, что, когда меня в тот раз били, у меня перед глазами почему-то только и стояла картинка, как мы с тобой, замёрзшие и продрогшие, сидим на бугре и высматриваем Лунных рассветных лебедей. Так странно. Вроде и больно, и кровища из разодранной щеки хлещет, а я ничего не чувствую, потому что там, на той площадке, где нас разматывали, меня нет. Я сижу в мокрой траве рядом с тобой и кайфую, сам не знаю почему. Детские глупости – это хорошо, Варь. Они действуют как обезбол.

Если бы он стоял рядом, я бы, наверное, не сдержалась – так сильно вдруг захотелось его обнять. К счастью, стол между нами спас положение. Но стоило поспешить, пока Лёха окончательно не превратил мою и без того измочаленную гордость в половую тряпку.

– Тогда пойдём утром, потому что ночью девочка скорей всего будет спать. Будь готов к одиннадцати, – сказала я как можно холоднее, словно меня совершенно не волновала его болтовня.

– А на чипсы с колой сегодня придёшь?

– Нет, Лёш, для одного дня тебя и так слишком много. Моя нервная система уже даёт сбой.

– Да что такое-то? – Он пнул соседний стул. – Можешь прямо сказать, что я не так делаю? Что конкретно тебя постоянно раздражает и злит?

– Не выдумывай. Нет никакой злости. Просто я сама по себе такая. По жизни. Злая и вечно раздражённая.

Я вышла из шатра, постояла немного, обдумывая наш разговор, и вернулась.

Лёха уже сидел над тетрадкой, обхватив голову, и всем своим видом показывал, что я мешаю ему заниматься.

– Помню, ты говорил, что сознание определяет бытие, – сказала я. – И что, когда обижаешься, наказываешь себя сам. Я бы очень хотела, чтобы всё было по-другому. Можешь думать что хочешь, но мне нравилось с тобой дружить, и то, что произошло потом, это какая-то нелепица. Сейчас уже всё по-другому, конечно. И мы с тобой другие, и наши интересы тоже. Но просто знай, что то, что я тогда наговорила, – это только от нервов. На самом деле я так не считала… Тогда точно не считала. Это потом всё изменилось. Впрочем, неважно. Лёш, слышишь, я… Я предлагаю обо всём забыть. Ты о своих обидах, а я о своих. Никто никому ничего не должен. Можно же просто поддерживать цивилизованные соседские отношения?

Он продолжал угрюмо гипнотизировать тетрадку. Но, если бы он смотрел в глаза, я бы, может, и половины того, что сказала, не смогла бы сказать.

– Этим летом я очень часто вспоминаю все наши детские игры и то, какие мы были простые, необидчивые и честные. Не понимаю, почему люди с возрастом так сильно меняются. И ты, и я… Скажи мне кто-нибудь в двенадцать лет, что мы с тобой будем грызться как кошка с собакой, я бы никогда не поверила. Лёш! – Я сделала шаг вперёд. – Ты можешь хоть раз поговорить со мной серьёзно?

Неожиданно Лёха вздрогнул и резко вскинулся:

– Вот чёрт! Чего так подкрадываться? – Он вытащил из уха наушник. – Прости. Я не слышал. Можешь повторить?

– Мусю утром не забудь покормить, – выдержав паузу, произнесла я, потому что повторить сказанное точно не смогла бы.

К шести часам солнце уже не так палило, но дышалось всё равно тяжело. Воздух был раскалён, и в нём всё растекалось и плавилось, подобно сыру в микроволновке. Заасфальтированные дорожки СНТ казались пластилиновыми, ладони приклеивались к ручкам велосипеда, а попа – к седлу.

Я пожалела о том, что затеяла эту поездку, ещё при выезде с территории посёлка. Песчаная дорога вдоль поля шла в горку, и подниматься по ней до лесополосы было непросто. Но самое противное, что на влажное от пота тело тут же слетелись слепни и кусачие мухи, и мои голые ноги и руки стали для них отличной приманкой.

Так что приходилось крутить педали и удерживать руль, одновременно отмахиваясь от слепней, и я проклинала себя за слабоумие и упрямство до тех пор, пока, дёрнувшись в очередной раз от укуса, не въехала в поросшее люцерной поле и не свалилась там.

Что-то во мне изменилось.

В десять лет я улетела с велосипеда в канаву с крапивой; тем же летом ободрала спину о сетку, пролезая под ней, чтобы выбраться к речке-вонючке; на следующий год наступила на гвоздь и порезалась стеклом от разбитого парника на заброшенном участке; в двенадцать во время игры в стим-брейк свалилась с дерева – да много чего ещё было, но тогда все эти травмы воспринимались как нечто само собой разумеющееся, обыденное и проходное, а теперь я готова была разрыдаться из-за каких-то дурацких слепней.

Над полем раскинулось объёмное голубое небо. Такое чистое, будто первозданное, и лишь едва заметный лоскуток перистого облачка медленно проплывал мимо подобно потерянному лебединому перу. Громко стрекотали кузнечики.

Вставать не хотелось. Я лежала и думала, что больше никогда в жизни не позволю себе влюбиться. И что безответная любовь не самое худшее, что может случиться с человеком. Гораздо болезненнее ощущать себя жалкой тонкой щепочкой, которая вот-вот полетит в раскалённую печь, где моментально сгорит вместе с десятком других таких же щепочек.

Я была даже рада, что он не слышал меня. Ни к чему показывать свои слабости и оправдываться за то, что случилось сто лет назад, а точнее за то, что не случилось. И не важно, что я чувствовала, важно, как я поступала!

Усилием воли я заставила себя встать и, с силой налегая на педали, взобралась на горку, обогнула поле вдоль лесополосы и на обратном пути уже катилась вниз, чувствуя невероятное облегчение и радость от того, что не повернула назад.

У подножия поля я издалека заметила молодого мужчину и девушку. Они фотографировались среди сине-фиолетовых цветов люцерны и выглядели такими красивыми и счастливыми, что я перестала крутить педали, чтобы нестись с горки помедленнее.

Должно быть, слепни так же, как и я, попали под обезоруживающее обаяние этой пары и угомонились, потому что мужчина и девушка позировали, хохотали и целовались так, словно всё вокруг было создано специально для их неподдельного, искрящегося счастья. И бездонное синее небо, и фиолетовая люцерна, и лёгкий шелест освежающего ветра, и всё ещё ясный блеск уходящего за лес солнца. В тот момент я могла поклясться, что весь воздух над полем был наполнен любовью, и я, глубоко вдыхая его, поплыла, едва снова не свалившись с велосипеда.

А когда очнулась, подъезжая к дачам, до меня вдруг дошло, что этой парой были Марк со Стасей.

Мама, сидя на голубом резиновом коврике, медитировала на лужайке возле дома. Перед ней стояла камера на штативе, которой она управляла с пульта, а чуть поодаль лежала переносная колонка, откуда доносились переливчатые звуки музыки, шелест волн и щебет экзотических птиц, перекликающийся с трелями пробуждающихся к вечеру местных соловьёв.

Внезапно всё, кроме соловьёв, стихло, и мама взмахнула рукой: «Подойди!»

– А что, если нам замутить вечеринку? – на одном дыхании выпалила она. – Что-то в стиле американских – с танцами, коктейлями…

– Бассейном и наркотиками, – добавила я.

– Не-е-ет! С ума сошла?

– Просто шучу. Ну какая вечеринка, мам? Кого ты собралась на неё приглашать?

– Молодёжь. Твоих друзей.

– И зачем тебе это?

– Не мне, а для тебя. Чтобы развеяться и наделать классных фоток. Будешь потом смотреть и вспоминать, как было весело.

– Фотки – это не воспоминания.

– Хотя бы в профиль выложишь. Все увидят, как ты отрываешься, и станут завидовать.

– Кто такие «все»?

– Подружки твои и вообще… Подписчики.

– У меня их всего сорок три. И со всеми я лично знакома.

– Что ж. Продолжай тухлить и дальше, – фыркнула мама. – Но запомни: семнадцать бывает только раз в жизни.