Оказалось, что Лёха спросил Дядьку о девочке напрямую, и тот, недолго думая, предложил сходить и осмотреть его сарай. По словам Лёхи, «Женя вполне вменяемый чел. Зря мы так кошмарились из-за него. А то, что морда стрёмная, обычное дело. Не всем же рождаться красавцами». Последнее, разумеется, он относил к себе любимому.

«А то, что бухает и друзей привозит, ещё не делает его психопатом и преступником».

Слушать эти доводы было неприятно, и, пускай большинство из них звучали вполне здраво, мой внутренний моралист яростно противился тому, чтобы оправдывать маргинальность Дядькиного образа жизни. Но девочку он, похоже, действительно не трогал.

Мы пришли к Лёхе и устроились на качалке. Он с банкой швепса, я – подавленная и расстроенная своим не самым удачным выступлением. Как ни странно, Лёха меня успокаивал, хотя с полным правом мог сказать: «А я предупреждал».

– Чего ты напрягаешься? – Он убрал мою руку, закрывающую лицо. – Всё ж получилось зашибись. С девочкой полный порядок, Дядька ни в чём не виноват. Пойдёшь к Троновым спрашивать про неё?

– Нет. Это глупо. Просто странная ситуация получилась, вот и всё. Непонятная. А я в последнее время только и жду чего-то плохого. Такой дурацкий внутренний настрой. И я прекрасно понимаю, что раздула из мухи слона.

В другой момент он бы добавил: «Как всегда», но сейчас пожалел.

– Почему ты ждёшь плохого?

– Да так. В Москве неприятности.

– Любопытно.

– Ничего любопытного. Не хочу вспоминать про это.

– Ладно. Тогда давай отмечать нашу победу.

– Это кринж, а не победа.

– У кого что, – синие глаза смеялись, и это меня взбодрило.

– Не знаю только, как сказать твоей маме, что отпустила тебя играть в футбол. Я же не могу не сказать. Ты ведь понимаешь?

– Не парься, – Лёха весело фыркнул. – Я уже ей сказал.

– То есть как?

– Позвонил и сказал, а как ещё?

– А она?

– Ой, Варь, ты не знаешь мою маму. Это она здесь на меня шумит, а стоит уехать: «Люблю и скучаю».

– Теперь понятно, где твои родители прокололись, воспитывая тебя. Они тебе всё прощают и не могут держать в строгости.

Лёха радостно прыснул:

– Ну что-то типа того. И я этим пользуюсь. Почему нет? Кстати, маме я сказал, что ты не в курсе футбола, так что можешь ничего не говорить ей.

– Ты ещё и врун.

– Ложь во благо нельзя порицать.

– А я порицаю.

– Ну, это не новость. Ты известный порицатель всего и вся, – он улыбался так, словно решил окончательно растопить мне сердце. – Так что? Замутим что-нибудь прикольное?

– Ты это про что?

– Типа ужина при свечах или пижамной вечеринки. Ой, нет. Это не то. Тогда можем пожарить стейки на решётке или сделать бургеры.

– Спасибо. Так жарко, что и есть совсем не хочется. Да и мама меня, наверное, потеряла.

Я чувствовала, что нужно поскорее уходить: ведь, когда он не ёрничал, попасть под его обаяние было проще простого.

Лёха взглянул на свой телефон:

– У Елены Аркадьевны ещё идёт трансляция.

– Ты подписан на мою маму?

– Да, а чего такого? Она на меня тоже подписана.

– Мне казалось, семейная психология и медитативные практики не входят в круг твоих интересов.

– Вынужден тебя разочаровать – мой круг интересов гораздо шире, чем твоё представление обо мне.

Я снова поймала себя на том, что разглядываю его.

Для меня не было загадкой, почему Лёху все так любили. Привлекательная внешность, обаяние и хорошо подвешенный язык с лёгкостью прокладывают дорогу к большинству сердец, а остальные он завоёвывал за счёт подвижного житейского ума, которым не был обделён, но использовал дозированно и не особенно афишируя.

Также для меня не было загадкой, почему его любила я. Однако мои к нему чувства складывались совсем из других вещей.

Нет, обманываться, конечно, не стоило, внешность имела значение. Особенно сейчас. Особенно теперь. Этим летом. Особенно после того, как мы два года почти не виделись, а он так неожиданно возмужал и повзрослел. И эта его взрослость обескураживала и смущала, как если бы я увидела его впервые. Вместе с тем всё то, за что я его полюбила, никуда не делось. Он был готов бескорыстно помочь, ничего не усложнял, не доказывал свою правоту; он нашёл неожиданное и конструктивное решение, а потом пытался развеселить меня, не припоминая того, как я поступила с ним, закрыв в доме.

Лёха был добрый, отзывчивый и смелый. И я не могла не любить его, потому что в той нашей тёплой старой дружбе он принадлежал мне, а я ему и мы были неразделимы. Ни о какой прочей близости речи и не шло – мы были детьми и любили открыто и искренне, любовью привязанности, доверия и взаимовыручки. И то, что в какой-то момент всё так кардинально изменилось, принесло в мою жизнь едва ли не большую боль, чем мамино бегство от нас.

– Хорошо, – внезапно согласилась я. – Давай замутим что-нибудь. Я хочу гору чипсов, колу со льдом и вечер воспоминаний.

– Чипсы и кола у меня есть. – Лёха покосился с любопытством: – Но «вечер воспоминаний» звучит опасно.

– Не бойся, – я улыбнулась. – Будем вспоминать только хорошее.

Однажды Антон принёс загадочный розовато-коричневый камень величиной с грецкий орех. Он был гладкий, пористый и лёгкий. Мы все подержали его в руках, осмотрели и пришли к выводу, что никогда такого не видели.

– Это метеоритная капля, – сказал Антон. – Они застывают на земле после метеоритного дождя.

– Вот это да! – Кирюша понюхал его и даже лизнул. – А он не радиоактивен?

– Не-а, – Антон забрал у него облизанный камень и вытер о штанину. – Но он умеет читать мысли.

– Да ладно, – усомнился Лёха. – Как он может что-то читать: у него что, глаза есть? Или, может, мозги?

– Считай, что он как запоминающее устройство. – Антон прислонил камень себе ко лбу, подержал так немного, а потом перенёс на Лёхин лоб: – Теперь ты будешь знать, что я думаю.

– Хм, – Лёха почесал в затылке. – Ты думаешь, что мы дураки и поверим в этот метеоритный камень.

– Видишь! – обрадовался Антон. – Работает.

– Странно, – сказал Кирюша. – Получается противоречие. Если он работает, то это не обман.

– Дай проверю, – я забрала камень у Антона, приложила его к своей голове и передала Лёхе. – Ну. Скажи, о чём думаю я?

– Ты думаешь о том, что, если этот камень действительно работает, то Кирюша узнает, что ты в него влюбилась, и нужно всё отрицать, – выпалил весело Лёха, едва коснувшись камнем своего лба.

– Неправда! – воскликнула я.

– Неправда, что влюбилась или что ты об этом думаешь?

– И то и то!

– Вот видите, она всё отрицает, – сказал Лёха ребятам. – Значит, камень работает!

– Ладно, тогда давай я скажу, что ты думаешь, – предложила я.

– Давай. – Удерживая камень у лба, Лёха изобразил серьёзную сосредоточенность, которую я передразнила в ответном жесте, якобы читая его мысли.

– Ты думаешь, что я красивая и что у меня самый красивый цвет волос на свете.

Я сказала это без тени кокетства, просто чтобы посмотреть, как он будет выкручиваться.

Но вместо этого Лёха вдруг забрал у меня камень и, хорошенько размахнувшись, запулил его в речку-вонючку.

– Ты чего? – ахнул Антон. – Мы же могли с ним разбогатеть.

– Или захватить мир, – сказал Кирюша.

– Извините, ребят, – Лёха развёл руками. – Но он опасен. Если мы все начнём читать мысли друг друга, то потом станет неинтересно.

– Неинтересно что? – не понял Кирюша.

– Всё, – многозначительно отрезал Лёха. – Всё неинтересно.

Антон с Кирюшей потом ещё долго переживали из-за этой метеоритной капли, пока не выяснилось, что это обыкновенный керамзит. А я всё гадала, зачем Лёха его выкинул и почему не отшутился, оспаривая мои слова. Но так ничего и не узнала.

Однажды Сабина принесла огромный мешок с разноцветными красками Холи: красными, жёлтыми, зелёными, голубыми, розовыми, фиолетовыми. Мы все бегали по футбольному полю, обсыпаясь цветной пылью, дурачась и прыгая под музыку.

Я очень хорошо запомнила тот день. Иногда он мне даже снился, вызывая фантомные ощущения беззаботного ликования.

Однако, кроме безудержного детского веселья, было и ещё кое-что. То самое важное и весомое, что придавало этим воспоминаниям особенный смысл.

– Хочешь, фокус покажу? – Ко мне подбежал раскрасневшийся и мокрый от пота Гера. – Закрой глаза, открой рот.

Ещё не наученная житейским опытом, я послушалась, неизвестно чего ожидая. И тут же мой рот наполнился сухой и отвратительной на вкус краской.

Гера громко заржал. Я попыталась сплюнуть, но было поздно. Окрасившись в ярко-красный цвет, слюна пенилась и капала, как у бешеной собаки.

– А-а-а! Варька – упырь, – заорал Гера, привлекая всеобщее внимание. – Она кого-то сожрала! Спасайся кто может!

Ко мне слетелись ребята и стали дразнить, вторя Гере: «Варька – упырь!», «Варька – зомбак», «Она нас сейчас сожрёт!».

Ответить им я не могла. Язык еле шевелился, и выходило несвязное мычание.

Разозлившись, я плюнула красной пеной сначала в Геру, потом ещё в кого-то, наугад, от чего поднялся ещё больший крик и шум. Моя обида росла пропорционально их воинственному возбуждению. Неконтролируемый, ослепляющий гнев всегда смешон, и человек, охваченный им, неизбежно рискует стать объектом травли. Неважно, заслуженно или нет. Подобное происходит в моменте. И в ту минуту я находилась в одном шаге от того, чтобы кинуться на них с кулаками.

– Эй, народ! – Громкий Лёхин оклик заставил скачущих вокруг меня пацанов и девчонок повернуться на его голос. – Зацените пасть дракона!

С этими словами он засыпал себе в рот целый кулак зелёной краски. Зафыркал, зачихал и принялся отплёвываться зелёной пеной в разные стороны.

Внимание тут же переключилось на него.

– А я тоже так могу! – выкрикнул Кирюша, и вот уже у него на губах пузырился синий порошок.

Вскоре почти все, кроме Сабины и Влади, носились по полю с разноцветными ртами и плевались друг в друга.

Это маленькое счастливое спасение окрылило. Чувство благодарности переполняло, и, не дожидаясь, когда ко мне вернётся возможность разговаривать, я подбежала к Лёхе и крепко обняла его. Он тоже ещё не мог говорить – лишь мычал и хохотал. Ткнулся мне в щёку ярко-зелёными губами и потрепал по волосам зелёной рукой.

А я держала его, обхватив, и не хотела отпускать.

Тогда всё казалось простым и естественным, как колыхание цветущих трав на ветру.

Ещё я вспомнила, как мы услышали кукушку, когда собирали в диком поле божьих коровок для тёти-Любиных роз, и сбились со счёта, пытаясь сосчитать года, которые она нам наобещала, и мне стало любопытно, что если мы вместе её слышим, то, значит, и жить будем одинаково долго, а Лёха сказал, что, вероятно, обещанное количество лет нужно разделить пополам. И мы стали смеяться, что если бы нас было больше, то жизнь стала бы ещё короче.

А потом я вдруг вспомнила про Лунных лебедей, о которых рассказывал Павел, утверждая, что они приносят любовь и счастье и что он знает место, где их видно на рассвете после лунной ночи.

Так что мы с Лёхой тут же загорелись увидеть этих лебедей, потому что тогда уже никакая кукушка была бы нам не страшна. Однако ни меня, ни Лёху так и не отпустили встречать рассвет, поскольку летом светать начинает в три утра, а в это время, по мнению родителей, дети должны спать.

В тот год мы так и не сделали ничего, но на следующий, посчитав, что уже достаточно выросли, сбежали и до пяти утра бродили по влажному утреннему лесу и полям. Накормили собой всю пробуждающуюся на рассвете мошкару, промокли и к моменту, когда нас на осыпающемся глинистом пригорке поймали дядя Вова с тётей Любой, промёрзли до костей. Родители, конечно, собирались наказать нас, однако этого не потребовалось. В тот же день мы с Лёхой дружно заболели: простыли и слегли с температурой.

«Оказывается, путь к счастью тернист», – написал Лёха, когда мы валялись в кроватях, каждый в своём доме, а я ему, что «не сдаюсь из-за промокших ног». И тогда он сказал, что в следующий раз возьмёт сменку, а я – что пойду босиком. Он ответил, что босиком – это гениальная идея, ведь недаром говорят, что счастье – босоногое, а это значит, что за ним нужно ходить босиком.

Я посмеялась, и мы до одурения переписывались днями и ночами напролёт, пока не выздоровели, а через неделю случился тот самый стим-брейк, и никакого следующего раза больше не было.

Все эти воспоминания переполняли моё сердце, но говорили мы с Лёхой совсем о другом.

– А помнишь, как прогнали Королька? – Быстро приподнявшись, он схватил из миски горсть чипсов и плюхнулся обратно на подушки. Качалка скрипнула. – Знатно они тогда прифигели.

– Королёк орал, что всех нас переломает и скормит собакам, – поддержала я.

– Угу, только больше они не появлялись. Это же ты придумала закидать их тухлятиной.

– В каком-то сериале подсмотрела.

Королёк был парнем из соседнего коттеджного посёлка, на несколько лет старше нас, и приезжал со своей компанией к нам на мотоциклах. Они со страшной скоростью носились по улицам и приходили сидеть на наше место, чтобы поиздеваться над нами, пока я не придумала, как их прогнать. Мы собрались все вместе и закидали их тухлыми рыбьими головами и мясными объедками, которые специально для этого собирали всю неделю.

– А ведь я с ним в позапрошлом году на высоковольтном полигоне пересёкся. Гоняли там на мотиках. Я его поначалу не узнал. Но он сам ко мне подошёл. Всё нормально. Без претензий. Ты разве не видела? Я с ним фотки у себя на канале выкладывал.

– Прости, Лёш, но я на тебя не подписана.

– Да ладно? – Он изобразил возмущение. – А ну давай сюда телефон! Сейчас быстро это исправим.

– Не нужно, – я торопливо забрала телефон со стола. – Я сама потом.

Было бы неловко, если бы он обнаружил, что я соврала.

– Короче, весело было, да… – Лёха задумчиво покачал головой. – Кстати, я же тебе свой новый мотик не показал. Напомни потом. А помнишь, как на рыбалку ходили?

– Угу. Рыбалка, – я рассмеялась. – Не было никакой рыбалки. Четыре часа распутывали леску, а потом домой вернулись.

– Ну да. Но всё равно весело же было! А как к Белой Бабусе лазили?!

– Такие дураки. Сейчас думаю – зачем?

– Как зачем? Настоящий же призрак.

– Ты и сам в него не веришь. Просто пугали друг друга, вот и всё.

– Неправда. Очень даже верю. Она наверняка до сих пор там живёт. А ты знаешь, что Антон с Герой поспорили со мной, что они там ночь просидят?

– И как? Просидели?

– Не-а. Проиграли. Короче, рассказываю…

На Лёхе была рубашка с коротким рукавом, и, когда он активно жестикулировал, я смотрела на его руки, больше не тонкие, мальчишеские, а крепкие, сильные, с хорошо различимыми мышцами, и пыталась убедить себя, что это уже совсем другой человек и мне не стоит цепляться за прошлое. Мы все растём и меняемся. И то, что с нами происходило тогда, ушло безвозвратно. То было хорошее время, и мне некого винить в том, что дальше всё сложилось так, как сложилось.

Просто мы выросли, и каждый стал таким, каким хотел быть. И да. В глубине души я сожалела, что всё так получилось, но, вернись я на три года назад на люцерновое поле и зная, что будет потом, в будущем, скорее всего, поступила бы так же, но только уже по другим причинам.

– Варь, – Лёха пощёлкал пальцами. – Тебе неинтересно?

– Интересно. Просто меня тогда с вами уже не было.

Он поймал мой взгляд, и те секунды, пока мы смотрели друг другу в глаза, показались мне вечностью.

Наш конфликт с Лёхой затронул всех. Опасаясь попасть под прицел насмешек, все ребята негласно приняли его сторону. Хотя, надо отдать Лёхе должное, против меня он никого не настраивал и даже какое-то время пытался делать вид, что всё в порядке. Но не смог.

Таким людям, как он, всегда тяжело скрывать настоящие эмоции. Радость, огорчение, злость, негодование, восторг – всё тут же выплёскивалось наружу и передавалось окружающим.

О причине нашей ссоры никто не знал. И в том, что Лёха об этом никому не рассказывал, я была уверена. Та ситуация не из тех, которыми хвастаются.

А потому никаких оценок наши друзья не давали, и осуждать меня им было не за что. Они просто притихли, спрятавшись в раковину, мол, разбирайтесь сами.

Так что, по сути, я слилась сама, отступила в тень, не выдержав бушевавших в тот момент переживаний, которые я, в отличие от Лёхи, держала в себе.

– Так, послушай, – он торопливо поднялся с качалки и пересел на стул рядом со мной. – Давай больше не ссориться? Когда-то же у нас это получалось.

– Получалось.

– Вот и отлично! – Он дружески обхватил меня за плечи и притянул к себе, но потом вдруг опомнился и резко отпустил: – Прости. В общем, мир, да?

– Да, – я закусила губу, чтобы не сказать большего и лишнего.

– А хочешь, мы с тобой вместе сходим к Бабусе и просидим там всю ночь? Типа Гера с Антоном сдулись, а мы их сделаем?

– Ты серьёзно? – Я не смогла сдержать улыбку. – Мы уже слишком взрослые для таких забав, Лёш.

– Неправда! Я не взрослый. Если бы я был взрослым, ты бы со мной не сидела тут.

– А помнишь, ты говорил, что, когда станешь взрослым, отрастишь бороду и будешь курить трубку?

– Это потому, что я хотел стать капитаном дальнего плавания. А ты хотела стать монашкой… Ну в смысле сестрой Розеттой.

Я сделала вид, что не заметила его шутливого сарказма, ведь мы договорились о мире, и то, что он не забыл, что я любила «Крестовый поход Хроно» и главную героиню из этого аниме, звучало трогательно.

– А ещё мне нравилась Эмилико из «Дома теней», поэтому сейчас я подала документы на гостиничное дело в Плешку и в РАНХиГС.

– Что ж, – Лёха пожал плечами. – Как по мне, горничная поинтереснее, чем монашка.

– Ну тебя, – я пихнула его в бок. – Про твой широкий круг интересов я уже наслышана.

– Знаешь, Варь, – он понизил голос, – мне тебя очень не хватало.

Я еле сдержалась, чтобы не ответить: «Мне тебя тоже» – хотя он явно этого ждал, а не дождавшись, поднялся.

– В общем, я рад, что мы поговорили и со всем разобрались. Тогда я пойду уже, да?

– В смысле – пойдёшь? Куда пойдёшь? – Я будто очнулась.

– Ну как? Мы же вчера договорились, что я помогу тебе выяснить, что с девочкой, а ты не станешь кипишить, если я уйду.

Мама подловила меня на лестнице, глядя сверху вниз с площадки второго этажа. Просто вспыхнул свет, и она явилась передо мной в перламутрово-розовой пижаме и с чёрной косметической маской на лице.

– Ну и где мы гуляем? – спросила она скорее с любопытством, чем с осуждением.

– У соседей сидели.

– Могла бы предупредить.

– Думала, не заметишь.

– Спасибо, что честно.

Она посторонилась, пропуская меня на лестнице.

– Ну извини.

– Представляешь, микрофон сломался, – пожаловалась она. – Я себя слышу в наушниках, а другие меня – нет.

– Давай завтра про это. Я устала и не в настроении.

– По всей вероятности, у тебя лютеиновая фаза цикла, – сообщила она перед тем, как я скрылась в своей берлоге. – Ты весь день не в настроении. Завтра заварю тебе пустырник.

Не раздеваясь, я бросилась на кровать.

Из открытого окна, точно издёвка, доносилось заливистое пение соловьёв.

Я уткнулась лицом в подушку и разрыдалась. Так плохо мне давно уже не было.