Пускай как родитель мама оставляет желать лучшего, но психолог в ней от бога. И если она вдруг сочтёт, что вопрос заслуживает её внимания, то способна по-настоящему удивлять. События следующего утра стали тому наглядным подтверждением.

К моему появлению на кухонной веранде она приготовила завтрак: свежевыжатый апельсиновый сок и тосты с творожным сыром и зеленью. Поставила на стол круглую прозрачную вазу с красивым белым букетом из несчастных заброшенных лилий и принесла из своей комнаты напольный вентилятор. Ветерок, исходящий от него, приятно обдувал, листья на лозах дикого винограда трепетали, в вазе белым золотом переливались солнечные лучи.

И всё же ошибочно было полагать, что мама начнёт издалека или поинтересуется, хочу ли я поговорить. Это, по её мнению, отнимало лишнее время и никак не способствовало конструктивному диалогу. Я ведь не была её клиентом и не оплачивала бережное сопровождение на пути собственных заблуждений.

Пока я молча ела первый тост, она сидела в кресле напротив и, закинув ногу на ногу, блаженно улыбалась, но стоило поинтересоваться, чем я заслужила столько внимания, тут же без обиняков выложила:

– Ты должна проговорить это вслух. Словами. Иначе никак. Пока носишь в себе, имеешь лишь смутное представление о том, с чем имеешь дело. Для борьбы нужна чёткая цель, а если ты не понимаешь, ради чего сражаешься, ничего не выйдет.

– Репетируешь очередное выступление? – Я была уверена, что она обращается не ко мне.

– Ты не обязана мне ничего рассказывать и объяснять. Но я хочу, чтобы ты проговорила прямо здесь и сейчас причины своего внутреннего конфликта.

– Какого ещё конфликта? Ты о чём? – Я спешно соображала, о чём идёт речь.

– Варь, пожалуйста, ты же знаешь, что со мной играть в кошки-мышки бесполезно. Просто, если ты сейчас не послушаешь меня, я уже предчувствую, что в этом году наше дачное лето закончится драматично. А я настроилась на релакс, да и статьи нужно дописать. Ты влюблена в нашего соседа, но запрещаешь себе принимать эти чувства. Это очевидно как божий день. Если бы ты увидела у меня на ладони занозу, которая нарывает и грозит вот-вот перейти в сепсис, ты бы забеспокоилась? Можешь думать обо мне что угодно. Но я не чужой человек, к тому же мастер своего дела.

Мама резко замолчала, устремив на меня прямой взгляд.

– Подумай хорошенько, прежде чем ответить.

За тридцать секунд своего озадаченного размышления я успела пережить удивление, возмущение, протест, гнев и неприятие, но потом вдруг сдалась:

– Что я должна сказать?

– Маленькая ремарка: внутренний конфликт представляет собой столкновение различных ценностей и эмоций внутри одного индивида. И почти всегда это противостояние между желанием и запретом. В твоём случае между влюблённостью и причинами, по которым ты не в состоянии её полноценно реализовать. Так вот, тебе необходимо озвучить эти причины. Достать их на свет и пристально рассмотреть. Влюблённость – состояние из категории бессознательного. Её невозможно отменить или подавить. Напротив, чем сильнее ты сопротивляешься, тем большую власть над тобой она приобретает. Но её можно уравновесить разумной, справедливой, а главное, убедительной аргументацией. Взять, к примеру, меня. Если ты думаешь, что я разлюбила твоего папу, то глубоко заблуждаешься. Лишь когда я положила на чашу весов значимость собственной жизни, смогла отыскать баланс.

– Но… – Я хотела сказать, что никакого баланса нет, однако мама предупредительно подняла руку:

– Сейчас речь не обо мне. Итак, я тебя внимательно слушаю.

Я пожала плечами, всё ещё не до конца понимая, что ей от меня нужно.

– Видишь? Что и требовалось доказать. Такими темпами недалеко и до страданий дойти. Но так и быть. Я помогу. Что тебе в нём не нравится?

На меня вдруг накатила невероятная усталость. С момента пробуждения не прошло и получаса, а я уже ощущала себя вымотанной до предела.

– Это глупый, бесполезный, дурацкий разговор! Между нами ничего нет и быть не может. Ты вообще не знаешь, что ли, что можно кого-то любить без всякой надежды на взаимность? И всё. Вот тебе и баланс.

– Ну нет, – мама отмахнулась. – Это не наш случай. Взаимность сейчас последнее, что меня интересует. Я же не его блоки и триггеры изучаю, а хочу понять твои.

– Прошу, – я вскочила. – Не нужно продолжать. Мне неприятно об этом говорить!

– Чувствуешь, как близко мы подошли к твоей слепой зоне? – Удовлетворённо кивнув, мама поднялась. – Сейчас я тебя оставлю. Но позже мы вернёмся к этому разговору, и будь готова дать более внятные ответы.

Когда на соседском участке громко размяукалась кошка, я всё же решилась освободить Лёху. Долго оттягивала этот момент, считая, что принудительное заключение послужит ему хорошим уроком, однако бедное животное не заслужило страдать от голода.

Пришлось оставить в раковине недомытую посуду и отправиться к соседям.

Кошка у них была маленькая, но очень пушистая. Серо-коричневая с белыми лапками. Муся. Ночами напролёт она гуляла и приходила домой только есть и отсыпаться. Задрав хвост, Муся топталась на крыльце перед запертой дверью и орала, требуя еду. Дно её пустой серебристой миски ослепительно блестело на солнце.

– Сейчас-сейчас. – Подбодрив её, я повернула в замке ключ и осторожно приоткрыла дверь.

Медленно вошла и остановилась в прихожей, прислушиваясь. Кошка пробежала вперёд и исчезла. В доме стояла тишина.

Разувшись, я прошла в просторный холл с ведущей наверх лестницей и крикнула: «Лёш, ты здесь?»

Мой голос прокатился по комнатам и стих. Муся снова замяукала, но теперь уже из кухни. Больше никаких признаков жизни не было.

На удивление, на кухне царил полный порядок. Только на середине стола стояла пустая сковородка с вилкой.

Холодильник был забит лотками с едой, однако кошачьей в нём не оказалась. В навесных полках тоже.

Неужели Лёха всё-таки сбежал? Тётя Люба говорила, что можно вылезти из окна второго этажа.

Я кинулась по лестнице наверх, однако перед открытой дверью в Лёхину комнату притормозила. В нос ударил запах его туалетной воды и табака.

В незашторенное окно нещадно шпарило солнце. Широкая с деревянным изголовьем кровать «наследного принца» занимала правую половину комнаты. Слева стояло заваленное вещами кожаное кресло с высокой прямой спинкой, двустворчатый платяной шкаф и комод из такого же тёмного дерева, что и кровать. Пол в центре комнаты был покрыт круглым бордовым ковром. Когда я приходила сюда в последний раз, здесь ещё была детская.

Лёха спал на животе, обхватив обеими руками подушку. Голые плечи размеренно вздымались, дыхание звучало ровно, но ресницы заметно подрагивали, означая, что он находится в стадии быстрого сна: ему что-то снилось.

Я приготовилась доставить себе удовольствие, безжалостно растолкав его, но неожиданно снизу послышался какой-то странный шум, топот шагов, и раскатистый мужской голос крикнул:

– Лёх! Эй, ты дома?

Я кинулась к лестнице, но выскочить из комнаты не успела. Тот, кто пришёл, уже поднимался наверх. И, по всей вероятности, он был не один.

Я имела полное право прийти сюда и ничего плохого не замышляла, но осознала это, только когда, не отдавая себе отчёта, в два прыжка оказалась за креслом, забилась там в угол и перестала дышать.

– Эй, Лёх! – Голос прозвучал уже в комнате, и я узнала Геру, нашего старого дачного приятеля. – Просыпайся. Смотри, кого я тебе привёл. Давай, подъём!

Лёха застонал:

– Пошли вон. Озверели? Кто вас сюда пустил?

– Так открыто же было, – второй голос принадлежал Кирюше, ещё одному члену нашей старой компании.

– Кирюха по делу, а я забежал сказать, что к Антону вчера Ася приходила, тебя искала, – сказал Гера.

– Так я же ей написал, что не смогу.

– Похоже, она не поверила и решила, что ты с нами тусишь. Ладно, – Гера протопал к выходу: – Я погнал. Мы в Москву сейчас уезжаем. На выходных вернусь.

Пока он спускался по лестнице, парни молчали.

– Садись, – наконец сказал Лёха, и Кирюша со всей дури плюхнулся в кресло, едва не размазав меня по стенке.

Я тихо ойкнула, но в тот же момент он заговорил:

– Можешь сходить со мной к Дядьке? Он мне кое-что должен, а отдавать не хочет.

– А чё я-то сразу? – отозвался Лёха. – Я бы Дядьке и корыто ржавое не одолжил, но ты меня не спрашивал. Чё хоть должен?

– Лёх. – Тон Кирюши сделался трагично-несчастным: – Только не ржи, пожалуйста, ладно?

– Ты чё, Кир? Я не могу не ржать. Просто не умею. Извини.

– Ладно. Может, я тогда зря пришёл. Просто реально, кроме тебя, Дядьку никто не уболтает.

– Кончай тянуть резину, выкладывай прямо, что за расклад, – нетерпеливо поторопил его Лёха. – И достань мои шорты. Они под тобой.

Кирюша суетливо вскочил, и я успела перевести дыхание, прежде чем он снова сел.

– В общем, три дня назад бабушка попросила микроволновку на свалку отвезти. Ну я и отвёз. На тачке. А обратно шёл, Дядьку с его приятелями встретил. А они сам знаешь какие. Бухие все. Стали уговаривать одолжить им тачку на пару часов. Пришлось уступить. Ну и короче – всё. С концами. Вот уже три дня прошло.

– Со ржавым корытом я почти угадал.

Лёха еле договорил, потому что потом его разобрал такой ржач, что он хохотал и никак не мог остановиться.

За это время я успела выпрямить затёкшую ногу, и если бы Кирюша вдруг решил заглянуть под кресло, то обязательно увидел бы её.

– Тебе смешно, а у меня дома скандал. Бабка с дедом требуют свою тачку назад.

– Так сходи к Дядьке и забери.

– Я ходил. А он мне заявил, что ничего не знает, никакую тачку в глаза не видел, и пригрозил утопить в бетонном колодце септика, если я ещё раз сунусь к нему с этим. А сейчас как раз все его друганы разъехались. Тебе это будет легко.

– Притащи родакам новую тачку – и дело с концом. Мои в позапрошлом году купили облегчённую, с пневмоколёсами. Вот это, я тебе скажу, вещь!

– Так это же бабка с дедом. Какое новое? У них всё, что старое, – хорошее, а новое – дерьмо.

– Не, Кир, извини, – Лёха прошёлся по комнате. – У меня самого сейчас всё не слава богу, даже с участка выйти не могу.

– Имеешь в виду соседей? – Кирюша тоже поднялся. – Из-за Варьки напряг? Хочешь, я с ней договорюсь?

– Бесполезно договариваться, – Лёха был уже на лестнице. – Ей надо в морге работать. Уровень эмпатии как у патологоанатома.

Кирюша бросился его догонять.

Немного обождав, я выбралась из-за кресла. Джинсы на попе посерели от пыли, к локтю прицепилась паутинка.

На крыльце хлопнула дверь, голоса парней доносились теперь с улицы, и я поторопилась спуститься вниз. Выглянула в кухонное окно, чтобы убедиться, что они в шатре, а когда обернулась, невольно вскрикнула от неожиданности. Лёха с вопросительным видом стоял у раскрытой двери кухни с моими кроссовками в руке:

– Что ты здесь делаешь? – Вопрос прозвучал строго.

В более глупое и позорное положение я не попадала никогда.

– Пришла проверить тебя, как и договаривались, – мне стоило больших усилий произнести это будничным тоном.

– И давно ты здесь?

– Муся просила есть.

– Спрашиваю, давно шпионишь?

– Я не шпионила.

– Небось фоткала меня. Спящего и беззащитного.

– Сдурел? Зачем мне так делать?

– Ага. Все вы так говорите. Телефон покажи! – Он протянул руку. – Что ты тут успела наснимать?

– Мой телефон дома остался. Можешь сходить и проверить.

– Не смей больше вламываться ко мне вот так. Ясно?

– Испугался, что я наделала твоих нюдсов и продам их твоим фанаткам?

– Мои фанатки подписаны на меня в соцсетях. Там всё есть, и всё оригинальное, а пиратов они идеологически не поощряют.

Я стойко выдержала едкий взгляд. Озорные огоньки в его глазах на этот раз блестели недобро.

– Ты, вообще, понимаешь, что не имела права меня запирать?

– Имела!

– То есть ты не раскаиваешься и извиняться не собираешься?

– Ещё чего!

– Всё понятно. Ничего не изменилось. Знаешь, Варь, ты единственный человек, с которым у меня не получается общаться. Вообще никак. Так что клин клином.

Кинув кроссовки мне под ноги, он повернулся и вышел.

Стоило сразу догадаться, что это за клин такой, но, пока я переводила дыхание, момент был упущен, и в ту же минуту до меня отчётливо донесся звук запираемой двери.

Шикарно! Называется «за что боролись, на то и напоролись». Сейчас я понимала тётю Любу как никогда. Особенно тот момент, когда, не сдержавшись, она врезала ему книжкой.

Но делать было нечего. Я не собиралась ломиться в дверь и умолять о прощении. Долго он меня здесь не продержит. В конце концов, это его дом и его вещи, и холодильник, и… – на подоконнике что-то блеснуло.

Я подошла ближе. Глаза не обманули. Лёха забыл телефон.

В наше время завладеть телефоном человека – всё равно что заполучить его душу. В твоей власти вдруг оказывается вся его жизнь: друзья, близкие, общественный статус, финансы, тайные слабости, секреты и желания. С помощью телефона можно полностью подчинить его себе, а ещё это лучшее оружие для мести.

Я выглянула в окно. Лёха с Кирюшей вышли из шатра и направились к калитке. Должно быть, Кирюша всё-таки уломал его поговорить с Дядькой. Про телефон Лёха не вспомнил.

Экран оказался не заблокирован и приветливо открылся мне заставкой ярко-зелёного футбольного поля с мячом.

Несколько минут я колебалась, прикидывая, чего бы такого кринжового можно было запостить в его блог, и, едва удержавшись от соблазна изучить содержимое галереи и мессенджеров, всё же вернула телефон на подоконник.

Запереть человека в доме и сделать ему гадость, воспользовавшись телефоном, не одно и то же, пусть даже он и заслуживает этого. Подлость нельзя оправдать ничем. Да и использовать информацию, добытую столь низким путём, я бы постыдилась. Мне не нужны были его секреты настолько, чтобы переступить через уважение к себе.

Я поднялась на третий этаж, где у Криворотовых была большая мансарда с теликом и диванами. Сейчас она предназначалась для гостей, но раньше это был чердак, где мы часто собирались с ребятами.

Опустившись на край дивана, я задумалась. Мама велела разобраться с причинами внутреннего конфликта. А как тут разобраться, если кажется, что всё запутывается ещё сильнее?

Собираться у кого-нибудь дома мы могли только в плохую погоду. То было негласное правило почти всех родителей, в большинстве семей даже существовали ограничения на допустимое количество друзей. Исключение составляли только Лёхины родители, разрешавшие сидеть у них на третьем этаже всей толпой хоть целый день.

Там мы играли в PSP и настолки, смотрели сериалы, рассказывали страшные истории и очень много смеялись. Постоянно смеялись. Над всем подряд. Над двумя сросшимися морковками, огромным неповоротливым зелёным жуком, залетевшим в чердачное окошко, нашими нелепыми тенями на стене, дыркой на заду у Антона и мошкой, попавшей Гере в глаз; над тем, что я могу достать языком до носа, а Лёха – стоять на руках, но только возле стенки. Над прыщами, веснушками, царапинами, причёсками и глупыми словечками друг друга.

Иногда бесились под музыку, и дом сотрясался так, что прибегала перепуганная тётя Люба и грозила, что, если мы провалимся до первого этажа, больше баловаться нам будет негде.

В те времена мы ещё ничего не знали о любви. Конечно же, интересовались ею и много обсуждали, но настоящих чувств не испытывали. Только придумывали искусственные парочки и хихикали над ними. Иногда ставкой в игре становился поцелуй, но то было не более чем забавой, приподнимающей завесу над некой загадочной взрослостью.

Впервые я ощутила приближение чего-то серьёзного в тот год, когда мама перестала с нами жить и мы проводили первое совместное лето без папы.

Дождь зарядил на неделю. Было скучно, холодно и тоскливо.

Мы сидели у Лёхи втроём с Кирюшей и вяло отгадывали загадки из набора данеток.

Под скошенным потолком, едва разгоняя серый сумрак дня, тускло горела лампочка без плафона. По крыше монотонно стучал дождь, а затуманенные оконные стёкла были сплошь покрыты мелкими каплями.

– «Hа опушке леса найдено тело мужчины, одетого только в плавки, ласты и маску. Ближайший водоём в нескольких километрах», – прочитал очередную карточку Кирюша, и мы с Лёхой разочарованно переглянулись.

– Не хочу больше гадать, – сказала я. – Сейчас опять окажется, что он с неба свалился.

– Ты знала? – с подозрением покосился на меня Кирюша.

– Просто у всех этих нелепых вопросов такие же нелепые ответы. Правда с неба?

– Подробности не собираетесь выяснять?

– Дай сюда, – Лёха забрал у него карточку и прочёл вслух: – «Пловец был случайно захвачен в водоёме пожарным самолётом, тушившим лесной пожар». М-да… Вот это поворот.

Кирюша кивнул мне:

– Пойдём тогда?

Я посмотрела на Лёху, он пожал плечами:

– Оставайся. Ещё только пять часов.

– Мне не хочется домой, – честно призналась я. – Чем реже буду видеть маму, тем лучше.

Пока Лёха провожал Кирюшу, я в скучающем ожидании прошла по комнате от одного окна к другому и остановилась перед большим прислонённым к подпирающей крышу балке зеркалом. Моё отражение в нём выглядело непривычно.

Пыльная и состаренная зеркальная поверхность, будто фильтр «ретро», размывала чёткость линий, сглаживала черты лица и фигуры, затуманивала и одновременно наполняла светом.

В тот год мне ещё не исполнилось и четырнадцати, но там, в этом дымчатом зеркале, я смотрелась взрослой прекрасной девушкой.

– Круто! – одобрительно сказал Лёха, незаметно появившись позади меня.

– Что круто? – Смутившись от того, что он застал меня врасплох, я резко повернулась.

– Ты красивая!

Ни в его голосе, ни в глазах не было и намёка на шутку. И я, ещё совершенно не умея реагировать на комплименты, показала ему язык.

Но Лёха не засмеялся, а продолжал смотреть странным, незнакомым, глубоким взглядом, от которого по спине пробежали мурашки. Это был последний год, когда он ещё не перерос меня, и мы смотрели друг другу в глаза, как в отражение.

В ту секунду я вдруг отчётливо поняла, что наша беспечная детская дружба закончилась. До ссоры оставался ещё год, но я уверена, что перестали дружить мы именно тогда.

Неловкая пауза затянулась.

Лёха очнулся первым. Встряхнув головой, быстро отошёл от меня и с наигранной беспечностью завалился в кресло:

– Ну так что там с мамой? Поругались?

– Всё сложнее.

– Расскажешь?

Я ещё никому не говорила о том, что произошло у нас в семье, и не знала, как это прозвучит.

– Если не хочешь, это необязательно. Я и так всё знаю. Пару дней назад твоя мама к нам на кофе заходила. Они с родителями болтали на кухне. И я немного слышал.

Он многозначительно замолчал.

– И? – не выдержала я.

– Что и?

– Что скажешь об этом?

– Да ничего. Меня это не касается.

– Нет, скажи!

– Каждый живёт как ему нравится.

– Не поняла? Считаешь, она нормально поступила?

Лёха покачал головой:

– Как я могу что-то считать, если понятия не имею, что у вас там происходит? Может, ругаетесь с утра до вечера.

– То есть ты её оправдываешь?

– Нет. Просто не осуждаю.

– Никто не ругался. Мы ей надоели!

– Наверно, так тоже бывает.

– Значит, я, по-твоему, не права?

– Конечно права. Как говорит мой папа: «Кто обиделся первым, тот и прав». Сядь, пожалуйста. Ты стоишь в угрожающей позе, и это сильно сбивает.

– Ладно. Закрыли разговор, – я плюхнулась на диван, но Лёха перебрался ко мне и положил руку на плечо:

– Я просто знаешь что хочу сказать: если ты будешь всё время злиться на неё и грустить, твоя мама не изменится. А ты испортишь себе лето.

Звучало разумно, но это было совсем не то, что я рассчитывала услышать.

– И что мне делать?

– Радоваться.

– Чему?

– Что всё хорошо. Что твоя мама тебя любит, раз она проводит с тобой здесь целый месяц; что сейчас лето, каникулы; что можно вот так просто сидеть здесь целый день и болтать. И что моя мама приготовила пирог с грибами, и мы его сейчас пойдём есть! А ещё завтра дождь закончится, и можно будет кататься на великах.

– Откуда ты знаешь, что он закончится? – Я посмотрела на него с недоверием.

Лёха весело передёрнул плечом:

– Ну когда-то же он должен закончиться.

Я перевела взгляд на испещрённое каплями окно и замерла от удивления. Прямо на моих глазах по стеклу неожиданно рассыпались волшебные искры, и в чердачную комнату просочился тонкий, ещё совсем слабый луч света.

– Я же говорил! – обрадовался Лёха. – Всё зависит от подхода.