Когда Никсон внедрил контроль цен и политику доходов, экономист Джон Кеннет Гэлбрейт – давний сторонник таких мер – с иронией заметил, что он чувствует себя «как уличная девка, которая вдруг узнала, что ее профессия не только легализована, но и признана высшей формой муниципальной службы» (16). Его сарказм был уместен: республиканский президент вводил прямой контроль над ценами в мирное время – нечто беспрецедентное и для многих представителей бизнеса и Республиканской партии неприемлемое. Как мы уже говорили, политика Никсона прошла три фазы (17). Первая – 90-дневная заморозка зарплат и цен плюс 10-процентная надбавка к импорту. Вторая – создание официальных органов: комиссии по ценам и совета по зарплатам, которые устанавливали обязательные лимиты: повышение зарплат не более чем на 5% и ограничение нормы прибыли.

Что скрыто в официальной истории – так это то, что меры второй фазы сработали. Базовая инфляция быстро снизилась с более чем 6% в конце 1970 года до 2,8% летом 1972 года. Именно на этом фоне Никсон совершил политическую ошибку. Чтобы успокоить недовольных консерваторов в собственной партии, он перешел к третьей фазе – сделал контроль добровольным. Как мы уже видели на примере Кеннеди и Джонсона, добровольные «рекомендации» не работали: и бизнес, и профсоюзы просто их игнорировали. И вот этот провал – переход от эффективного обязательного контроля к неэффективному добровольному – стал тем самым эпизодом, который дискредитировал саму идею ценового регулирования и укрепил позиции антикейнсианских экономистов.

Так как контроль стал добровольным, к лету 1973 года цены на мясо выросли на треть, а фондовый рынок рухнул. Правительство вновь ввело обязательные потолки цен – но только на мясо. На цены акций никаких ограничений не было. Серьезные люди теряли реальные деньги. И теперь уже не отдельные меры, а сама концепция контроля в целом стала восприниматься как причина проблем.

Но если отступить на шаг, возможно, главный урок этого эпизода заключается в другом: контроль может работать, если он обязательный, а не добровольный.

Проблема в том, что обязательный контроль создавал политическую дилемму: он означал прямое вмешательство государства в самую суть капитализма – в установление цен и, как следствие, уровня прибыли. Регулировать цены – так поступают коммунисты. И даже если это делается ради борьбы с коммунизмом во Вьетнаме, для многих американских экономистов и политиков такой шаг был нормативно неприемлем (18).

Официальную историю пишут победители. А победители борьбы за переопределение природы инфляции получили право написать «официальную» историю 1970-х. В этой истории не могло быть места идее, что контроль цен на самом деле помог сдержать инфляцию, ведь это противоречило новой концепции, в которой инфляция объяснялась исключительно ожиданиями: адаптивными или рациональными (19). Чтобы сохранить целостность новой, основанной на ожиданиях, модели, кого-то или что-то нужно было убрать. И этим «что-то» оказалась законность и эффективность ценового контроля.

В официальной истории 1970-х инфляцию нельзя победить с по-мощью контроля, даже если на практике это как раз и произошло. Зато ее можно устранить, отказавшись от ошибочной цели полной занятости. И если стремление к полной занятости неизбежно ведет к инфляции, то борьба с ней должна стать главной задачей государства, а не второстепенной.

Эти идеи стали тем цементом, который скрепил «официальную историю» 1970-х годов и заложил основу для нового мира – мира свободных рынков, независимых центральных банков и процентных ставок как главного инструмента.

Это мир, который мы построили.

И это мир, в котором, однажды победив инфляцию, мы уже не ждали ее обратно.