Атака началась с выступления Милтона Фридмана в 1968 году, когда он, будучи президентом Американской экономической ассоциации, поставил под сомнение устоявшееся представление о связи между инфляцией и безработицей – кривую Филлипса (10).

Фридман показал, что попытки правительства поддерживать уровень занятости выше того, что он назвал «естественным уровнем», неизбежно приведут к росту инфляции. Он предложил альтернативную модель – «кривую Филлипса с учетом ожиданий», в которой любое искусственное стимулирование занятости в конечном счете просто разогревает инфляцию.

В отличие от Кейнса, который считал безработицу «вынужденной» – результатом падения спроса, Фридман представил ее как добровольный выбор. Он предположил, что работники могут отличать реальную зарплату (то, сколько они на самом деле могут купить) от номинальной (суммы на бумаге). Таким образом, решения людей – работать или нет – стали зависеть от их ожиданий, а не от общего уровня спроса в экономике.

В такой модели цель правительства – «полная занятость» с помощью бюджетных мер – перестает быть реалистичной. Если люди заранее понимают, что рост зарплат ведет к росту цен, то никакая политика регулирования доходов не сможет удержать баланс. Она становится сомнительной с самого начала.

Следующий шаг сделали так называемые экономисты рациональных ожиданий (11). Они пошли дальше Фридмана: если он считал, что ожидания формируются на основе прошлого опыта, то они утверждали, что люди заранее предвидят действия правительства. Например, если государство начнет тратить больше, чтобы стимулировать экономику, люди поймут, что эти расходы придется в будущем компенсировать через повышение налогов. Поэтому они не станут тратить больше, а начнут сберегать. В результате эффект от стимулов нивелируется. То же самое касается и политики контроля зарплат и цен: если люди заранее видят, что такой контроль будет введен, они перестают на него полагаться – и он перестает работать.

Объедините эти две идеи – «естественный уровень безработицы» и «рациональные ожидания» – и вы попадаете в мир, где борьба с инфляцией ведется не через контроль цен и доходов, а через управление ожиданиями. Главный инструмент – сигналы центрального банка о будущей политике.

При этом ответственность за экономику должна перейти от правительства (министерства финансов), которое связано с политикой доходов, к независимому центральному банку. В этом мире вы не сдерживаете инфляцию, устанавливая лимиты на зарплаты и прибыли или ограничивая рост цен. Вместо этого вы забираете рычаги управления у политиков, которые стремятся создать больше рабочих мест, чем экономика может выдержать. Вы передаете полномочия «консервативным» центральным банкирам – людям, защищенным от политического давления, которые могут использовать процентные ставки, чтобы «доминировать» над бюджетной политикой и удерживать ее в рамках, которые сами считают устойчивыми (12).

Именно на основе этих идей была создана новая, очень конкретная версия истории 1970-х годов. Согласно ей, кризис был вызван близорукими политиками, которые слишком много тратили, разгоняли инфляцию и уступали требованиям сильных профсоюзов. А у экономики есть свой предел скорости – «естественный уровень безработицы», при котором инфляция не ускоряется. И любые попытки ехать быстрее этого предела через стимулирование спроса ведут только к росту цен. А поскольку люди либо привыкают к такой политике, либо заранее ее предвидят, любые вмешательства оказываются дестабилизирующими. В итоге правительство перестает быть частью решения, как сказал президент Рейган: «государство и есть проблема» (13).

Официальная история утверждает, что инфляция 1970-х годов вдохновила новое поколение экономистов переосмыслить устройство мира, и вместе с несколькими «героическими» центральными банкирами и отдельными решительными политиками они повысили ставки, сократили налоги, провели дерегулирование, приватизацию, интеграцию и в итоге за следующие два десятилетия обеспечили глобализацию западных экономик.

Красивая история. И ее даже не назовешь полностью ложной. Но, как и обычно, самое важное не в том, что в этой версии говорится, а в том, что упущено.