Весной 2022 года, на фоне нарастающих споров об инфляции, Изабелла Вебер опубликовала статью в The Guardian, которая вызвала в Twitter настоящую бурю (3). Ее атаковали все кому не лень – от известных экономистов до обычных интернет-троллей.

В чем заключалось ее «преступление»? Она посмела предположить, что контроль над ценами может быть частью решения проблемы инфляции. В короткой статье она сослалась на исторический опыт США – во время Второй мировой войны, в первые послевоенные годы и в 1970-е – и заявила, что, хотя контроль цен вряд ли является панацеей, он, по крайней мере, заслуживает внимания как один из возможных инструментов.

Вся экономическая элита резко выступила против. И сделала это с такой редкой для экономики единообразной решимостью, что это само по себе заслуживает внимания. Анализ этого эпизода помогает понять, почему в этот раз мы не заметили инфляцию.

Дело в том, что экономика – это не просто теория, объясняющая, как устроен мир. Это еще и язык власти. Чтобы это почувствовать, представьте, как два политика ведут дебаты на публичной арене. Один обвиняет другого в «экономической неграмотности» и использует привычные экономические термины – «издержки», «рынки», «эффективность» – чтобы выставить оппонента несведущим и некомпетентным.

Теперь представьте ту же сцену, но вместо «экономической неграмотности» – «антропологическую». Такое обвинение прозвучит странно, даже абсурдно. Оппонент легко сможет парировать.

Как показала социолог Элизабет Берман в своем исследовании о том, как экономика стала доминирующим языком американской политики, экономика – это язык власти, в отличие от других социальных наук (4). Тот, кто определяет, что считается «эффективным», что является «издержками», кто решает, что «работает», тот и задает правила игры.

Экономика – это не просто аналитический инструмент. Это политическое вмешательство, замаскированное под науку. И это подводит нас ко второму важному моменту.

Чтобы экономика обладала такой властью, у нее должен быть особый вес по сравнению с другими способами мышления. Этот вес она обосновывает своей способностью предсказывать события. Но последние события – от провала в прогнозировании финансового кризиса 2008 года и поддержки жесткой экономии до нынешних дебатов об инфляции, в ходе которых просто достали из шкафа подход 1970-х и стали действовать по старинке, – говорят об отсутствии такой способности.

Тогда откуда же берется такая уверенность?

Мы утверждаем: она исходит из «официальной истории» того периода, на который вся экономическая наука, несмотря на разногласия между ее школами, единым фронтом ссылается. Эта «история» лежит в основе многих ключевых понятий и, что важнее, служит основанием для претензий экономики на авторитет.

Именно эту официальную историю Изабелла Вебер невольно нарушила – и тем самым частично ответила на вопрос королевы, который до сих пор остается открытым.

Согласно «официальной версии», контроль над ценами – будь то простые потолки цен, более сложные политики регулирования цен и доходов или даже стратегические запасы в Китае – не может быть оправдан. Как однажды выразился экономист ФРС Кристофер Нили: «У ценового регулирования долгая, но далеко не успешная история» (5).

Предположив, что это утверждение можно поставить под сомнение, Вебер косвенно пошатнула само понимание экономистами того, что произошло в 1970-х годах, что вообще такое инфляция и как с ней бороться. Она бросила вызов не только самой дисциплине, но и авторитету ее ведущих представителей. Реакция на ее статью сделала видимым тот самый заявляемый авторитет, на котором держится вся область знаний. И одновременно это показало, почему доминирование одной версии истории над другими может сделать нас слепыми перед грядущими событиями.