Чтобы понять, почему Аргентина так и не вышла на устойчивый путь развития, полезно сравнить ее с успешными странами Восточной Азии – так называемыми новыми индустриальными странами, такими как Япония, Южная Корея и Тайвань (70).

В конце XIX века Япония, стремясь к индустриализации, пошла по пути, схожему с Германией: она сокращала потребление и зарплаты, чтобы направить максимум ресурсов в инвестиции и развитие промышленности. Япония перенесла эту модель в Корею в 1920-х годах (в период колониального господства), и Южная Корея после обретения независимости смогла ее повторить: низкое потребление, высокие инвестиции – быстрый рост (71). Тайвань пошел примерно тем же путем (72).

Ключ к успеху заключался в двух факторах: сильное государство и глубокие аграрные реформы, которые ослабили власть земельных элит и повысили производительность в сельском хозяйстве. Это позволило перераспределить ресурсы в пользу промышленности и направить национальный доход на развитие.

В Аргентине этот путь оказался закрыт еще до начала. У страны была сильная профсоюзная система и устойчивая демократия еще до Второй мировой войны. Поэтому после 1945 года профсоюзы стали неотъемлемой частью политического союза, который привел к власти Хуана Перона и породил перонизм. Государство не могло просто «выжать» рабочих, как делали в Азии: снизить зарплаты, подавить протесты, направить сбережения на инвестиции. Ведь рабочие были не «винтиками» системы, а ключевыми партнерами властей. Их нельзя было обойти.

То же самое касалось сельского хозяйства. В Аргентине не было массового крестьянства, как в Азии. Земли контролировали мощные аграрные элиты, которые жили за счет экспорта сырья. Государство не имело силы, чтобы на них надавить и провести аграрные реформы. Значит, искать деньги для инвестиций пришлось где-то еще. В 1950–1960-х годах мир был нестабилен. В 1970–1980-х Аргентина и другие страны Латинской Америки начали заимствовать у иностранных банков.

Помните «удар Волкера» – резкий рост процентных ставок в США в начале 1980-х? Он стал следствием того, что американские банки получили огромные объемы «нефтедолларов» после скачка цен на нефть в 1973 году.

Глава Citibank Уолтер Уистон как-то сказал, что банки должны давать эти деньги странам, потому что «государства не обанкрочиваются». И действительно, до 1974 года ни одно крупное государство дефолта не объявило.

Но есть важное уточнение: государство не может обанкротиться в своей собственной валюте. А вот если оно берет кредиты в иностранной валюте – например, в долларах – и еще при этом под низкие или отрицательные реальные проценты (когда инфляция выше, чем ставка по кредиту), как это было в Латинской Америке в середине 1970-х, – тогда заимствования выглядят как «бесплатные деньги».

Но когда Пол Волкер резко поднял ставки в 1980 году, «бесплатные» кредиты превратились в катастрофически дорогие долги. К 1982 году некоторые латиноамериканские страны тратили почти все доходы от экспорта только на выплату процентов. Результат – «потерянное десятилетие»: экономический застой, кризисы, массовые протесты. С тех пор в региональной экономике утвердилась структурная зависимость от иностранных капиталов, которые приходят и уходят в зависимости от настроений на глобальных рынках. Это усилило и без того сильные колебания обменного курса в странах, живущих за счет экспорта сырья.

Именно это делает инфляцию в Аргентине такой устойчивой и трудноисправимой.

Устойчивой – потому что она порождается не только колебаниями цен на экспорт и курса валюты, но и постоянной зависимостью от непредсказуемого притока и оттока иностранных денег.

Трудноисправимой – потому что, в отличие от стран Восточной Азии, аргентинское государство не может переложить бремя стабилизации на рабочих и бедных. При доминирующей в стране перонистской коалиции это политически невозможно.

В итоге инфляция остается постоянным элементом экономики. Ее временно сдерживает только рост цен на сырье – «сырьевой бум». Но от этого выигрывают в первую очередь те, кто имеет доллары: крупные экспортеры, бизнес-элиты, те, у кого есть сбережения в иностранной валюте. А вот 40% населения, живущих за чертой бедности, такой защиты не имеют. Они теряют больше всего, когда песо падает, а цены растут.

Именно поэтому 53% аргентинцев в 2023 году проголосовали за радикального либертарианца Хавьера Милея в надежде на решительные перемены. Сможет ли он, приверженец строгой монетаристской теории, решить проблему, уходящую корнями в глубокие структурные и политические реалии страны, покажет время.

Основные объяснения инфляции в Аргентине напоминают те, что мы видели в других случаях: одни указывают на чрезмерное количество денег и внутреннюю политику, другие – на дефицит текущего счета, обменный курс и внешние потрясения. При этом обвинения в адрес «жадных капиталистов» или ссылки на временные факторы здесь почти не звучат.

Но и этого недостаточно, чтобы объяснить всю картину.

Аргентина напоминает нам: имеет значение, когда и как страна вошла в мировую экономику, на каком месте она оказалась в глобальных цепочках создания стоимости, что она производит, и кого внутри общества государство может обложить налогами или принудить к экономии, чтобы направить ресурсы на развитие.

Игнорировать эти вопросы – значит рассказать историю инфляции наполовину. А неполная история легко становится ложной.

Именно поэтому каждый случай хронической инфляции особенный. Ни один не повторяет другой точь-в-точь.

И это подводит нас к последнему, самому известному – и при этом самому неправильно понимаемому – примеру гиперинфляции: Германии 1920-х годов.