Как и другие объяснения инфляции, история о «наглом завышении цен» не лишена слабых мест, если рассматривать ее как универсальную теорию. Например, она объясняет, почему инфляция сохраняется, но не отвечает на вопрос, почему она началась. Кстати, сторонники этой версии открыто признают данный факт и считают его не недостатком, а преимуществом. Они утверждают, что компании увидели рост цен в период пандемии и воспользовались ситуацией, сами подняв цены. Потребители же потеряли ориентиры: они уже не могли сказать, какая цена справедлива, потому что любой товар мог стать дороже. Вот почему приверженцы этой идеи называют извлечение прибыли не первопричиной инфляции, а «усилителем роста цен» (76).

Некоторые экономисты, например, Джейсон Фурман, бывший глава Совета экономических консультантов Белого дома, считают, что завышение цен – не самое убедительное объяснение инфляции, но при этом они признают: часть происходящего оно действительно может прояснить (77).

Получается, что завышение стоимости все же имеет место. Однако без сбоев в цепочках поставок из-за пандемии, роста цен на энергоносители после вторжения России в Украину и масштабных фискальных стимулов оно не было бы таким масштабным. Вопрос в другом: насколько большую долю нынешней инфляции можно на это списать?

Как отмечалось выше, сторонники этой точки зрения считают, что почти половина инфляции в США вызвана именно завышением цен. Однако другие, скажем, Герман Лопес из The New York Times, убеждены, что связь между прибылями и инфляцией – ключевой элемент этой версии – не так сильна и не такая непосредственная, как это представляют ее сторонники (78).

Например, хотя инфляция резко выросла в 2021–2022 годах, фондовый рынок за тот же период рухнул – это было худшее падение за первую половину года за последние пятьдесят лет (79).

Возникает вопрос: если прибыли компаний везде росли, а курсы акций хотя бы частично отражают ожидаемые доходы, почему тогда акции падали?

Во-вторых, в некоторых секторах с высокой концентрацией рынка цены росли медленнее общей инфляции. Так было, например, в здравоохранении США, которое составляет почти 20% экономики: в тот же период цены в этой сфере росли медленнее, чем в среднем по стране (80).

Тем не менее есть в этой идее что-то убедительное и интуитивно понятное: компании в концентрированных рынках будут стараться избежать снижения своих торговых надбавок, повышая цены – при условии, что другие игроки на том же рынке поступят точно так же. Как объясняют Вебер и Васнер, «инфляция продавцов» возникает тогда, когда «рост издержек затрагивает не отдельные фирмы, а всех конкурентов сразу – и тогда компании могут с уверенностью повышать цены, ожидая, что все участники рынка поступят аналогичным образом» (81). И действительно, в последние годы прибыли американских компаний достигли рекордных уровней. А что один раз пошло вверх – цены, прибыли, торговые маржи, то не обязательно возвращается обратно.

Стоит отметить, что в основе этого объяснения скрыта проблема наблюдаемой эквивалентности, когда одна и та же ситуация может трактоваться по-разному.

Возьмем, например, цены на автомобили в США: они выросли во время пандемии и оставались высокими, даже когда сбои в цепочках поставок начали устраняться. Означает ли это, что мы видим проявление «инфляции из-за жадности» – новый бизнес-подход, при котором компании, пользуясь слабой конкуренцией, перешли на модель «меньше продавать, но дороже»? Возможно. А может быть, высокие цены – это результат более высоких издержек по всей отрасли, к которым добавилось падение спроса из-за этих же высоких цен? В конце концов, прибыли выросли, но объемы продаж упали (82).

Какой можно сделать вывод? История эта убедительная, но, пожалуй, самая трудная для подтверждения. Ведь измерить цены – дело простое. А вот точно оценить прибыльность, торговые надбавки и реальные издержки – гораздо сложнее. Мы вернемся к этой теме в шестой главе и подчеркнем, насколько важно в ней разобраться.