Глава 24

КИРИ

К тому времени, как Кейдия и Лара решают, что закончили с моими волосами и лицом, я чувствую себя расслабленной и изнеженной.

В этот раз я почти не участвовала в разговоре, пока они расчесывали и заплетали мои волосы, втирая баночки с кремами и сыворотками в мою кожу.

Ни одна из них снова не поднимает тему Меча и меня, но это не значит, что я не думаю о нем постоянно.

Кейдия подвела мои глаза темной размазанной подводкой-карандашом, мои губы и щеки окрашены в ягодно-красный. Моя кожа сияет, и есть намек на мерцание на веках, который заставляет меня изучать свое отражение со всех сторон.

Я выгляжу как лучшая возможная версия себя, и я все еще достаточно тщеславна, чтобы это делало меня счастливой.

Некоторые вещи не меняются после смерти, наверное.

Лара все еще работает над моими волосами, и я наполовину сплю от ощущения ее ногтей и расчески на моей коже головы.

— Как тебе? — спрашивает дриада, ухмыляясь мне.

— Ты действительно хороша в этом, — говорю я ей, указывая на свое лицо. — Мне нравится.

— Хорошо, — говорит она, польщенная моей похвалой. — Теперь тебе нужно выбрать платье. — Она идет обратно к тому месту, где хранится вся моя одежда, и я смотрю на безмятежное выражение лица Лары в зеркале.

— Ты не находишь странным, что они хотят устроить большую вечеринку прямо перед тем, как на нас нападут?

Лара оттягивает прядь волос вперед, хмурясь на нее, пока вплетает в замысловатую корону из волос вокруг моей головы.

— Нет. Я думаю, они хотят причину надеяться. — Она многозначительно смотрит на мое отражение в зеркале передо мной. — И вы с Мечем — эта причина. Они думают, что ты изменишь ситуацию.

— Я даже не знаю, что я должна делать. У меня нет никаких полезных навыков в полномасштабной войне.

— Ага. А кто, по-твоему, лучший из известных тебе людей в способности быстро принимать решения?

Я сверкаю на нее глазами.

Лара игнорирует меня, вкалывая драгоценный камень в корону из кос.

— Кто лучше всех выбирается из невероятно сложных ситуаций? — добавляет она, втыкая еще одну шпильку мне в кожу головы.

— Больно, — жалуюсь я.

— Есть еще, откуда это взялось, — говорит мне Лара, помахивая передо мной другой шпилькой с драгоценностями. — Признай это. Ты могла бы быть великой, если бы позволила себе в это поверить.

Мой взгляд опускается на мои руки на коленях, и я провожу пальцем по кольцу, блестящему там.

— Ты многое пережила, Кири. Слишком многое. Жизнь испытала тебя…

— И смерть, — перебиваю я.

— И смерть, — соглашается она с раздражающей улыбкой. — Но это сделало тебя сильной, Кири. Это сделало тебя бойцом. Так что нет, я не знаю, что произойдет. Но я знаю тебя. Я знаю тебя, и я верю в тебя.

Правда обвивается вокруг нее, золотая и искрящаяся, и мои глаза расширяются, когда она обвивается вокруг кольца на моей руке, поднимаясь по моей руке и попадая в мою грудь.

В звездообразный шрам, куда Меч вонзил свой кинжал.

— Это было странно. — У меня во рту ватное и сухо.

— Твоя магия так сильно изменилась, — тихо говорит Лара, и в ее глазах печаль.

— Вся я так сильно изменилась, — отвечаю я. — Этот аспект правды, впрочем… — я замолкаю.

Если все остальное не сработает, притворяйся. Разве не это я всегда говорила? Ложь и притворство идут рука об руку, впрочем… и я не уверена, что одно или другое подойдет для этой новой версии меня.

Я вскидываю на нее бровь в раме зеркала, в любом случае.

— Мы разберемся, — говорит она мне, видя насквозь мой фасад, потому что, конечно, видит. Она всегда видела.

— Мы? — Это вырывается сдавленно.

— Я знаю. — Ее глаза на мгновение закрываются. — Я знаю, тебе трудно доверять, и я уверена, что сейчас это еще сложнее. Но я на твоей стороне, Кири, и всегда была. — Она обнимает меня за плечи, сжимая.

— Ты не просто так эксперт по магии в моей маленькой банде воров. — Слова вырываются из меня с трудом, мое горло забито какой-то безымянной эмоцией.

— А то я не знаю? — спрашивает она, ухмыляясь мне. Ее палец тычет в косу, ее глаза сужаются, когда она осматривает свою работу. — Кири, мы зашли так далеко. Кто сказал, что мы не продолжим?

— Не знаю, вероятно, тот факт, что богиня, против которой мы выступаем, хочет стереть нас с лица земли.

— Тебе никогда не приходило в голову, что ты хочешь того же? — Ее темно-карие глаза удерживают мои, ее взгляд так же тверд, как и ее рука на моих плечах. — Веками существовал дисбаланс.

— И всем кажется, что я — ответ.

— Мы так не думаем.

Обиженная, я смотрю на нее с легким шоком.

— Грубо.

Она смеется.

— Мы знаем это, Кири. Ты можешь не верить, но ты — ответ. И ты поверишь в это до того, как все закончится. У каждого бога два лица. — Ее взгляд обращается внутрь, и дрожь пробегает по мне.

— Два лица Солы — это хаос и ложь, — шепчу я.

— У нее не было двух лиц очень долгое время. Хаос и ложь — это одна и та же сторона монеты. — Лара имитирует подбрасывание монеты, и мы обе смотрим, как материализуется диск лавандового оттенка, переворачиваясь с конца на конец. — Что противоположно лжи и хаосу?

Зачарованная монета падает ей на ладонь, и энергия покалывает мой позвоночник.

На монете мое лицо.

— Правда и порядок, — говорит мне Лара.

Монета исчезает, растворяясь в ничто.

— У нас уже есть порядок, — говорю я ей, и она закатывает глаза.

— Порядок Лойяда сосредоточен на войне.

Я фыркаю.

— И каким был бы мой⁠…

— Жизнь, — перебивает она, вскидывая плечо. — Очевидно.

— Очевидно, — повторяю я, готовая проткнуть так много дыр в ее теории, что она будет вынуждена отказаться от своих слов.

Кейдия возвращается в комнату, однако, отвлекая нас обеих, когда кружится в ярко-розовом платье, которое красиво оттеняет ее зеленоватую кожу.

— Мне это было нужно, — говорит она нам обеим, затем останавливается как вкопанная. — Что теперь случилось? Скажи мне, что она снова не умирает. — Кейдия встряхивает вьющиеся волосы через плечо. — Это было бы таким убийцей веселья.

Мои брови взлетают вверх, когда я фыркаю от смеха.

— Я не планирую снова умирать в ближайшее время.

— Слава богине. Можешь себе представить, насколько эгоистичной нужно быть, чтобы умереть снова? — Кейдия серьезно качает головой, крошечный изгиб губ выдает тот факт, что она шутит.

— Настолько эгоистичной, — соглашаюсь я. — Знаешь, я не была уверена, не слишком ли рано шутить насчет всей этой смерти-от-моей-истинной-пары? Но я рада видеть, что время для пост-висельного юмора пришло.

— Меньше виселицы, больше убийства, — тянет Кейдия.

Я указываю на нее.

— Это правда.

Лара издает долгий страдальческий вздох, но она тоже улыбается.

— Давайте, вы двое, пойдемте попробуем повеселиться.

— Пока Кири снова не украла всеобщее внимание, рухнув замертво, — говорит Кейдия.

— Это мое внимание, чтобы его красть. — Я пожимаю плечом, следуя за ними обеими из своей комнаты. Я поворачиваюсь, чтобы закрыть за собой дверь. — Это, в конце концов, моя церемония соединения пар. Я могу умереть, если захочу.

— Абсолютно, блядь, нет, — рычит знакомый голос.

— Научись принимать шутку, — рявкаю я. — Тебе миллион лет, а ты все равно не узнал бы шутку, даже если бы она разделась перед тобой догола и раздвинула ноги, Арек.

Звук шагов моих друзей, практически убегающих от нас двоих, наполняет каменный коридор.

И все же он не отвечает, и я оглядываюсь через плечо, чтобы оценить, насколько надоедливым он будет.

Его выражение лица мягкое, впрочем, его губы изогнуты в улыбке.

— Ты использовала мое имя.

— Ну, — говорю я, слегка сбитая с толку. Я должна преуменьшить значение. Это ничего не значит. — Это твое имя, не так ли? Почему бы мне не использовать?

— Ты никогда не называла меня иначе, кроме как Мечом. — Он бросает на меня понимающий взгляд. — Кроме тех случаев, когда твоя идеальная маленькая киска туго обхватывает мой член.

— Это тоже твое имя, — говорю я, немного оборонительно. Оборона лучше, чем думать о правде того, что он только что сказал. — Я могу называть тебя любым. — Я вскидываю подбородок, вызывающая, несмотря на мягкое тепло, светящееся внутри меня.

Он не отвечает, просто переплетает свою огромную руку с моими пальцами.

У меня перехватывает дыхание, когда он поднимает наши руки к губам, легко проводя ими по моим костяшкам, нежно, как крыло бабочки.

— Мне нравится, когда ты называешь меня Ареком. — Его глаза темны, полуприкрыты, и желание заставляет меня сжать бедра.

Язвительная рефлекторная реакция начинает формироваться, но желание принизить момент угасает, чем дольше я смотрю на него.

— Кири, — говорит он, делая шаг ближе ко мне.

Я закрываю глаза, будто если я смогу вычеркнуть его, мне не придется думать, или быть взрослой, или испытывать боль.

— Я знаю, ты, возможно, не ждешь с нетерпением сегодняшней церемонии и праздника. — Воздух проносится мимо моего лба, когда он выдыхает.

Я заставляю себя поднять взгляд, посмотреть на него, потому что могу чувствовать его собственную боль, погруженную в глубокий колодец самоотвращения, смягченную чем-то еще…

Надеждой.

Надеждой и приливом сияющей нежности, когда он встречает мой взгляд.

Мое сердце пропускает удар.

Когда мои губы приоткрываются от изумления, его взгляд падает на мой рот.

Свежий жар пронзает меня, мое нутро сжимается.

— Я позабочусь о тебе, — говорит он, его твердая грудь касается моей, когда он опускает поцелуй на мой лоб.

Это самое легкое из прикосновений, но оно обжигает мою кожу, отпечаток его рта чувствуется выжженным там, когда он отстраняется, нежно таща меня за собой.

— Позаботишься обо мне? — повторяю я, и если мой голос дрожит, он делает вид, что не замечает. — Мне стоит о чем-то беспокоиться?

— Нет, конечно нет, — говорит он, призрак смеха висит в воздухе. — Мои люди хотят встретить тебя, и им нужен повод для праздника. У них не было повода много-много лет. Мы поедим с ними, потанцуем, если захочешь, в противном случае мы будем сидеть в наших креслах и слушать музыку.

— Мне не нравится, когда меня выставляют напоказ, — бормочу я.

— Это не будет парадом, и да, нравится. — В словах нет даже намека на раздражение. Если уж на то пошло, он звучит забавным от моих протестов. — Ты выглядишь как королева, которой ты являешься, с ног до головы.

Внутренне я млею, обожая похвалу, внимание, а затем хмурюсь.

— Почему ты теперь хмуришься? — спрашивает он. Веселье загорается в его глазах при моем выражении лица.

— Потому что ты прав. — Я вздыхаю. — Мне нравится, когда меня показывают. Тщеславие — одно из многих моих ужасных качеств.

Он фыркает, и я не могу сдержать ответную ухмылку.

Мужчина, которого я знала раньше, почти никогда не смеялся, и я все еще чувствую, будто выиграла в конкурсе, когда могу заставить его улыбнуться.

Боль пронзает меня при мысли о «раньше».

Как долго это будет болеть?

Как долго я буду разделять свою жизнь на «до» и «после»?

— Ты в безопасности, — тихо говорит мне Меч.

Я резко перевожу внимание на него.

— Почему ты так говоришь?

— Твой страх и печаль просачиваются сквозь нашу связь, — объясняет он. — Сегодня вечером не случится ничего плохого, клянусь.

Было бы так легко назвать его лжецом, кричать о том, что я больше не могу ему доверять, но ощущение правильности, правда его слов, звучит во мне.

Если кто и мог гарантировать мою безопасность на церемонии соединения пар, так это бог смерти, который сделал меня своей.