Глава 9

ХРАКАН

Ее кожа стала холодной, губы посинели от того, что она лежала в заброшенном крыле замка.

— Когда ты ела в последний раз? — спрашиваю я ее, желая трясти ее, чтобы она заговорила со мной, чтобы реагировала, чтобы делала хоть что-то.

— Ты не можешь оставить меня, Кири, ты понимаешь? Не так. — Я качаю головой, взбешенный.

Взбешенный собой.

Меня не было два с половиной дня. К тому времени, как я вернулся, в замке был переполох, они обыскивали все в поисках Кири.

Кири, которая жива, прохладная на ощупь, но определенно жива.

Жива и в то же время — тень самой себя.

— Что случилось? — спрашиваю я Шае.

С точностью эксперта она загружает совок горящих углей в чугунную грелку для ног, затем еще одну, и еще, пока их не становится полдюжины, и они парят, пока она осторожно застегивает каждую.

— Я не знаю. Таррон и моя дочь видели ее последними, в библиотеке. Таррон вне себя, он думает, что сказал той бедной женщине что-то, из-за чего она убежала.

Она сочувственно цокает языком, оборачивая каждую грелку толстыми одеялами, прежде чем засунуть их в мою постель.

— Она очень грязная, правда? Совсем не убегала, правда, бедная маленькая любовь моя? — Шае касается щеки Кири, а Кири просто моргает на нее, не отвечая.

— Я должна накричать на тебя за то, что ты сделал с этим дорогим крошечным созданием, — тихо говорит Шае, и я внутренне готовлюсь, желая этого. Желая, чтобы кто-нибудь накричал на меня, выразил ярость.

Желая этого от Кири, которая просто лежит, свернувшись у меня на руках, сломанная.

Я сделал это. Я сломал ее.

И я сделал это намеренно, прекрасно зная, что произойдет.

— Судьба необычайно жестока к тебе, Арек, — говорит мне Шае, откидывая простыню и засовывая еще одну грелку.

— Никто не называл меня так столетиями, — говорю я. Это имя, которое моя мать дала мне у своего колена, имя, которое было у меня до… до того, как все изменилось.

— Может, нам стоит снова. Смерть — не единственное бремя, которое ты носишь. — Ее глаза сужаются, и она проводит руками по юбкам, выпрямляясь. — Тебе стоило бы помнить о том мужчине, которым твоя мать хотела тебя видеть. Тем, кем ты все еще мог бы быть.

Арек умер в тот же день, что и моя мать, почти говорю я ей.

Но с Кири в таком состоянии на руках, молчаливой и неподвижной, я просто киваю.

Только медленное биение ее сердца говорит мне, что она жива. Ничего такого, что мы могли бы увидеть, с ней не так. Нет, ее рана глубоко внутри и недосягаема для любых швов или припарок.

— Тебе стоит отмыть ее, — хрипло говорю я Шае.

Теперь от стороны Кири через связь не исходит никакой гнетущей депрессии.

Нет вообще ничего, и это пугает меня еще больше.

Я оглядываюсь, с безумными глазами, не зная, как действовать. Как мне это исправить?

— Ты должен быть тем, кто ее отмоет, — говорит Шае, сужая глаза на меня, добавляя еще одну горячую грелку в кровать. — Ты ее пара.

Я проглатываю ком в горле.

— Я вымою ее.

Шае кивает, кладя последнюю горячую грелку в центр кровати.

— Вот. Это поможет ее согреть. Она в шоке, Арек.

Снова это имя. Оно посылает дрожь узнавания по мне.

— Ее нужно согреть. Наполни ванну почти такой горячей, как ты сможешь выдержать, и отмой ее. Высуши волосы и заплети их, чтобы они не спутались, пока она отдыхает. — Она задерживается рядом со мной, глядя на Кири встревоженными глазами. — Я приготовлю для нее суп и посмотрю, не сможем ли мы заставить ее поесть, хорошо?

— Скажи Таррону, что это совсем не его вина, — медленно говорю я. — Если бы мне нужно было держать пари, я бы предположил, что он не дал ей впасть в шок, пока был с ней.

— Ах, ты, возможно, прав насчет этого. Она мягкая с маленькими, да? Сама такая еще молодая.

Шае поворачивается, качая головой и спеша к двери. Филарион отдыхает рядом с ней, положив голову на лапы, глаза неотрывно смотрят на меня.

— Хотел бы я, чтобы ты мог вразумить Дирду, — говорю я ему. — Я мог бы остаться здесь с Кири, вместо того чтобы уезжать.

Филарион не обращает внимания на мои слова, его шершавый розовый язык высовывается, чтобы вылизывать свою лапу размером с обеденную тарелку.

Думаю, мы оба знаем, что Дирда не предпримет никаких действий, пока не окажется в самой отчаянной ситуации.

Стиснув зубы, я несу Кири через дверь в умывальную комнату, где вода течет из медных труб.

Она парит, окутывая воздух паром, и мой хмурый взгляд углубляется в замешательстве.

Вода не должна быть горячей.

У нас нет способа нагреть воду, и я полностью планировал использовать давно известное заклинание, чтобы довести ее до комфортной температуры для моей пары.

Должно быть, Шае сделала это до того, как уйти, пока я был поглощен маленькой женщиной на руках.

— Кири, любовь моя, вернись ко мне, — умоляю я ее, мой голос тихий, но полный эмоций. — Я не могу… я не хочу быть здесь без тебя. — Слова звучат грубо, каждое душит меня на выходе.

Проверив рукой температуру наполовину полной ванны, я крепко держу ее другой рукой, не желая причинить вред ни одному волоску на ее голове.

И ненавидя себя за то, что уже причинил ей такую боль, что она, возможно, никогда не вернется ко мне.

Шае сказала, что я должен говорить с ней, читать ей. Что она в сознании, что она не больна, но в шоке, из-за того, что я, блядь, сделал.

— Мне нужно объяснить, — грубо говорю я ей.

Мои руки нежны, когда я стягиваю с нее тунику, придерживая ее одной рукой, крепко обхватив за талию. Это как раздевать куклу, и она не сопротивляется, когда я затем снимаю с нее штаны. В этом нет ничего сексуального, и хотя я нахожу ее прекрасной, именно ее разум я хочу.

Ее огонь, ее жизнь, ее дерзость и хаос.

— Да, даже твой хаос, — произношу я вслух, горячая слеза капает из моего глаза. Я говорил с ней все это время, и наконец я сам вхожу в ванну, полностью одетый, вода горячая до дискомфорта, прижимая Кири к себе.

Она дрожит в моих руках, когда я сажаю ее к себе на колени в воде.

Прозрачная вода почти сразу становится мутной, и я ругаюсь, пытаясь распутать упрямый колтун в ее волосах.

— Я должен, чтобы ты знала, Кири, что я не хотел причинять тебе боль. Поэтому я так долго тебя отталкивал. Я знал, я знал, что ты моя, с того момента, как ты вошла в мою тюремную камеру. Я слышал это в твоем голосе, чувствовал запах на твоей коже, и я никогда не хотел ничего так сильно, как хотел тебя.

Наклонившись вперед, я поворачиваю медный кран, и вода замедляется до ручейка, прежде чем полностью прекратиться.

— Война с Солой. Первая. Она была такой же результатом проклятия, как и то, что я сделал с тобой. Была, — поправляю я, потому что я все еще причиняю ей боль, даже сейчас, когда все, чего я хочу, — держать вместе ее разбитые края, пока она не исцелится. Нечего держать, нечего зашивать, и меня тошнит от осознания, что я не могу ей помочь.

— Было пророчество обо мне, понимаешь? — Я глубоко вдыхаю, складывая ладонь ковшом и выливая горячую воду на голову Кири. Требуются десятки пригоршней, чтобы намочить ее густые рыжие волосы, и она моргает, когда вода стекает по ее лицу. — Смерть восстанет рука об руку с хаосом. Мир падет, Фейри сломаются, и то, что было когда-то, никогда не повторится, когда он возьмет в жены свою невесту лжи.

Я качаю головой, моя рубашка прилипает к коже. Мне следовало тоже раздеться. Грязь прилипла к моей коже и одежде от долгой поездки на лошади туда и обратно, и я уверен, что ужасно пахну.

— Ты бы ненавидела, как я сейчас пахну. — Я подталкиваю ее плечом, сдирая промокшую ткань с торса. Брюки пока придется оставить. — Ты бы так злилась на меня за то, что я затащил тебя в ванну и забочусь о тебе.

Она все еще такая холодная, несмотря на жару в ванне. Остывшая кожа, медленное сердцебиение, и это заставляет мое сердце болеть в ответ.

— Я бы сделал все, чтобы помочь тебе, — говорю я, чувствуя соль на губах. — Я знаю, ты ненавидишь меня, Кири, я хотел этого. Думал, тебе будет легче, если ты будешь ненавидеть меня.

Может, это то, что мне нужно сделать.

Заставить ее ненавидеть меня еще сильнее.

Заставить ее снова что-то почувствовать, даже если это будет ярость на меня.

Это… исходящее от нее ничто⁠…

— Я не могу этого выносить, — продолжаю я, распутывая колтуны и отчищая грязь, покрывающую ее волосы, настолько нежно, насколько позволяют мои мозолистые пальцы. — Я не могу видеть тебя такой. Я могу вынести весь твой огонь, но не могу вынести, когда он остывает.

Ее нет рядом с собой.

Она — оболочка себя, и я не думаю, что даже я могу последовать туда, куда она ушла.

Я продолжаю говорить, однако, наполняя самое опустошительное молчание, которое я когда-либо слышал, своим собственным голосом.

Когда я наконец замолкаю, мой голос хрипит в горле от перенапряжения, становится так тихо, что я слышу свое сердцебиение.

Кири, Кири, — кажется, говорит оно.