Глава 10

КИРИ

Я просыпаюсь в поту. Что-то звало меня по имени.

Я уверена в этом.

Мое сердце колотится в груди, и я пытаюсь устроиться поудобнее, несмотря на жару и тяжелые одеяла.

Клянусь левой ягодицей Солы, я вся взмокла.

Мои глаза распахиваются.

Вспотевшая, и с горячим, потным телом, прижавшимся ко мне. Мускулистые руки обвивают меня, тяжелая нога наброшена на мое бедро, другая нога — между моими, прижимая меня к кровати.

Меч — нет, гребаный Хракан — голый, крепко обнимает меня, веки подрагивают во сне.

У меня во рту сухо, почти песчано, словно я выпила слишком много вина прошлой ночью, но последнее, что я помню, я была…

Уф. Мои глаза зажмуриваются.

Больно думать о том месте, где я была в последний раз. В коридоре, неспособная функционировать, неспособная делать что-либо, кроме как слушать странный голос, зовущий меня.

Я хмурюсь.

Голос, зовущий меня. Разве не это разбудило меня?

— Хорошо, ты наконец проснулась. Вставай и иди вытащи меня отсюда. Я ждал достаточно долго, тебе так не кажется?

Напрягшись, я смотрю на так называемого бога, обвившегося вокруг меня, но он только дышит.

— Он спит. Поторопись.

Что, все новообращенные, э-э, Фейри слышат бесплотные голоса? Я схожу с ума?

Слышат ли все новообращенные, э-э, ставшие Фейри бесплотные голоса? Я теряю остатки рассудка?

— Не заставляй меня сжигать дотла весь этот замок, Золотой Язык.

Я моргаю, разрываясь между тем, чтобы разбудить Хракана или послушать то, что говорит мне моя галлюцинация.

Мысль о том, чтобы разбудить Хракана, намного хуже альтернативы, и пробуждение в его объятиях просто вызывает у меня тошноту. Тошноту, потому что это то, чего, как я думала, я хотела. Тошноту, потому что, возможно, так и могло бы быть, если бы я хоть немного ему доверяла.

Если я пролежу здесь намного дольше, я могу просто блевануть Храканом на него.

Хех.

Мрачная усмешка растягивает мои губы. Мне нужно запомнить, чтобы шутить так как можно чаще, просто чтобы разозлить его.

— Если хочешь разозлить свою пару, то поторопись и спускайся сюда.

Что ж, это меня убеждает.

Осторожно я пытаюсь выскользнуть из хватки моего так называемого партнера.

Это труднее, чем должно быть, учитывая всю эту голую кожу. Не говоря уже о его члене, который раздражающе эрегирован и еще более раздражающе очень сильно прижат ко мне.

— Перекатись, — советует голос, и в нем слышна откровенно нетерпеливая нотка.

Ладно. Я делаю, как он говорит, потому что я точно не собираюсь дальше позволять этому мудаку прижиматься ко мне. Острая боль пронзает меня, и я изо всех сил стараюсь ее игнорировать.

Зачем смотреть на серебряноволосые проблемы при лунном свете, когда можно слушать свою ворчливую слуховую галлюцинацию, как я всегда и говорю!

Наконец, мне удается перекатиться полностью из его хватки, что означает, что я балансирую на самом краю кровати. Позволяя инерции нести меня, я продолжаю движение, умудряясь удержаться на руках и пальцах ног, когда приземляюсь на пол.

— Долго же ты. Я уже начал думать, что ты, возможно, воспользуешься своим положением.

Вряд ли, — яростно думаю я. Конечно, у моей галлюцинации есть злая жилка. Не могла же я галлюцинировать что-то приятное, правда? Нет, должен был быть воображаемый мудак.

— Тот факт, что я в твоей голове, не значит, что я не существую.

Я тихо стою долгое мгновение, пытаясь отдышаться и избавиться от глубокого чувства дурного предчувствия, пронизывающего мои мысли.

Один взгляд на Хракана, бога смерти, названного в честь звука, который издают кошки, когда их тошнит, убеждает меня слушать свою галлюцинацию.

Что может пойти не так? Хуже, чем то, через что я прошла, уже не может быть!

Голос хмыкает в моей голове, намекая, что есть, на самом деле, много чего хуже, и я решаю игнорировать эту мысль.

Я не очень хочу снова диссоциироваться в данный момент.

Я дрожу.

На стуле в углу лежат мягкие штаны, и я натягиваю их, лишь слегка удивленная, понимая, что они, должно быть, предназначены для меня, учитывая, что они подходят. Все мои чувства приглушены, онемели, даже осознание того, что он крепко обнимал меня, не регистрируется так, как обычно.

Что, вероятно, волновало бы меня, если бы я чувствовала себя нормально.

Но это похоже на сон.

Замшевый жилет легко шнуруется поверх туники, штаны быстро надеваются, и затем я натягиваю сапоги. Мои пальцы с каждой секундой становятся холоднее, напоминая мне, что это не сон, как бы странно я ни себя чувствовала.

Мои шаги тихи и уверенны, когда я иду к двери, и когда она открывается со щелчком до того, как мои пальцы касаются ручки, волосы на затылке встают дыбом.

И все же я продолжаю идти, мое тело расслаблено, несмотря на грызущее ощущение, что что-то не так.

Коридоры его замка пусты, чище, чем я помню, ни пылинки. Снаружи, за волнистым стеклом, луна, висящая в чернильно-черном небе, говорит мне, что уже поздно. Я понятия не имею, сколько людей живет в этом замке, но сейчас они, вероятно, все спят, что меня вполне устраивает.

Горло сжимается от одной только мысли о необходимости снова вести светскую беседу.

— Светская беседа переоценена. Не волнуйся. Скоро никто тебя не побеспокоит, — говорит голос.

Это зловеще, и я должна остановиться, но мои ноги продолжают двигаться, притяжение голоса толкает меня вперед.

Каждый шаг приближает меня к настойчивому побуждению голоса, и, кажется, я моргаю и внезапно снова осознаю себя, тени давно мертвых драконов вокруг меня.

Латунная ручка блестит в свете факела в моей левой руке, факела, который я не помню, как снимала со стены. Любопытство и страх вспыхивают во мне, исчезая, прежде чем я успеваю полностью ухватиться за какую-либо эмоцию.

Моя правая рука берется за ручку, резная поверхность гладкая на моей ладони, и я поворачиваю, ожидая сопротивления.

Его нет.

Дверь открывается, но не внутрь, как я предполагала. Вместо этого она скребет камнем по камню, исчезая в боковой стене.

Низкий скрежещущий звук стряхивает пыль со стен вокруг меня, и факелы вспыхивают в огромной темноте, открывшейся передо мной.

Я всматриваюсь в проем, маленькая часть меня кричит, что это неправильно, что-то не так — но мое тело движется, независимо от этой крупицы страха, и мои ноги двигаются.

Скрежещущий звук — это лестница, блок за блоком грубо вырезанных ступеней встают на место, закручиваясь вокруг себя все ниже и ниже, в глубины под комнатой с драконами.

Чем дальше я спускаюсь, тем сильнее включается мой инстинкт самосохранения, но я не могу, кажется, остановиться, не могу издать ни звука.

В этом моменте есть что-то сюрреалистическое, заставляющее меня сомневаться в его реальности. Как тогда, с моей матерью, перед тем как я очнулась в теле, которое не было моим, не было тем, которое она дала мне.

Я тяжело сглатываю, словно это может меня разбудить.

Наконец я добираюсь до последней ступеньки, где камень выравнивается передо мной.

— Света недостаточно, чтобы я захотела продолжать, — говорю я себе. Спустя несколько ударов сердца я все еще стою здесь, только чтобы услышать, как мой голос эхом отдается от какой-то далекой стены.

Что бы это ни было, эта подземная камера огромна.

Моя ладонь становится липкой на рукояти факела, который я не помню, как взяла, и маслянистое ощущение магии скользит по моей коже.

— Оставайся там. — Мне не нужно поворачиваться, чтобы знать, что Хракан позади меня.

Возможно, он был позади меня все это время.

Это его приказ заставляет меня снова двигаться.

Кем он себя возомнил, чтобы мне что-то приказывать?

Как только я снова начинаю двигаться, чувство неправильности рассеивается.

Голос, который я слышала, голос, который разбудил меня ото сна, смеется, и на этот раз он не в моей голове.

— Черт возьми, Кири, — ругается позади меня бог смерти. — Ты идешь туда, куда я не могу последовать.

Конечно, он заметил, как я выскользнула из его голых объятий.

Свет вспыхивает передо мной, обжигающий жар и звук следуют за ним по пятам.

Огонь.

Пламя взрывается передо мной, и я выбрасываю одну руку к лицу, инстинктивно приседая. Мои глаза слезятся от жара, каждый нерв на моей коже кричит мне убраться от него.

Наконец, он слегка затихает, и нервная, осознавшая слишком поздно неприятности, в которые я влипла, я опускаю руку.

Мои глаза расширяются.

Стены горят — я моргаю. Нет, они зажжены. Тысячи символов светятся внутри камня, какой-то забытый язык пылает ярко передо мной.

Завороженная, я шагаю вперед.

Здесь есть магия, покалывающая мою кожу, покрывающая мой язык, мое горло, встроенная в самый воздух, которым я дышу.

Это заставляет меня ожить так, как я не оживала с тех пор… с тех пор, как тогда.

Воспоминание, окрашенное печалью, меняется, его заменяет жестокая и дикая любовь, которую я чувствовала.

— То, что ты чувствовала, было настоящим, — говорит мне голос, и два золотых огня мигают в существовании передо мной. — Настоящими являются и гнев, и предательство, которые ты чувствуешь сейчас. Но это не меняет того, что было когда-то. И то, что было когда-то, будет снова.

Не огни — глаза.

Голос — это чистая сила, давление, магия слов тяжелым грузом ложится на мою кожу, отдаваясь эхом в каждой кости моего тела.

Словно в трансе, я иду по камере, осознавая, что Фейри-бог кричит на меня, зовет меня по имени, неспособная и не желающая слушать его мольбы.

Если я в опасности, мне все равно.

Что мне, в конце концов, терять?

— Тебе есть что терять — все, — укоряет голос, и я продолжаю идти, мерцающие символы на стенах становятся бледнее, чем глубже я захожу, мои каблуки цокают. — Ты должна жить своей правдой, Золотой Язык, так ярко, чтобы те, кто погряз во тьме лжи, не могли не омыться твоим светом.

Голос не понимает, что говорит, на самом деле, но это запечатлевается в моей душе, будто кто-то ударил в самый чистый колокол, который я когда-либо слышала.

Чем ближе я подхожу к золотым глазам, тем быстрее бьется мое сердце.

Теперь они выше, ближе к потолку, и наконец я останавливаюсь, подняв подбородок, пытаясь понять, что же я слышу.

Форма материализуется, и я задыхаюсь, страх наконец пробивается сквозь странную дымку, полностью окутавшую мои мысли.

Свет мерцает на твердой поверхности, которую я считала еще одними символами, и зверь, такой огромный, что я едва могу его осознать, опускается на каменный пол передо мной.

Крылья хлопают, громкие, как гром, когда монстр контролирует свое падение.

Земля дрожит под тяжестью, и я едва могу дышать.

— Дракон.

— Хорошо замечено, — говорит зверь, и, каким-то образом, это одновременно саркастично и нежно.

Искры летят, когда коготь царапает пол, и зверь опускает огромную морду ко мне, ноздри размером с мою голову глубоко вдыхают. Мои волосы хлещут по лицу от внезапного порыва.

— Ты моя избранница, Кири Элиесон из Новой Фейри, златоустая и чемпионка¹ света. Через хаос ты будешь править, и через ложь ты найдешь правду.

Горячий воздух омывает меня, обжигая глаза, и я понятия не имею, что делать.

— Мне снится сон? — вопрос вырывается прежде, чем я успеваю подумать.

Не самое умное, что можно спросить у мифического существа, но, с другой стороны, я никогда не считала себя особенно умной. Мне всегда нужно было быть достаточно хитрой, чтобы спасти свою шкуру.

— И теперь ты спасешь все шкуры в королевстве Хеска. — Дракон тыкает меня переносицей, и я отступаю назад, наконец-то ухватившись за крупицу самосохранения.

— Как? — спрашиваю я. Я не уверена, спрашиваю ли я, как существует дракон, или как я собираюсь спасать дерьмо, учитывая, что я не смогла спасти даже себя несколько недель назад.

— Меня зовут Ханектрибал, и я последний из своего рода, — говорит дракон.

— Это ужасное имя. — О. О, это было глупо.

— Немногие были достаточно храбры или глупы, чтобы говорить со мной так смело. — Дым валит из ноздрей дракона, воняя серой.

Я наклоняю голову, одновременно позабавленная и потрясенная.

— Не думаю, что меня когда-либо обвиняли в храбрости, но в глупости — определенно.

— Снова честность. — Дракон откидывается назад, когти постукивают по пыльному каменному полу. — Разве это не освежает — говорить то, что думаешь, без всяких скрытых мотивов?

— Кто сказал, что у меня нет скрытых намерений? — парирую я со смехом.

Дракон фыркает, облачко дыма снова вырывается из его ноздрей. — Похоже, твое намерение — оскорблять меня и мое имя, не обращая внимания на собственную безопасность, Золотой Язык.

— У меня в последнее время пунктик насчет имен, — признаю я. — Его, например, звучит как у кота с проблемой комков шерсти. — Я неопределенно жестикуирую за спину, где, уверена, Хракан подслушивает, придурок.

Я наклоняюсь, сценически шепча за ладонью. — Хуже того, его прозвище звучит как эвфемизм для его члена.

Дракон ревет, заставляя пыль взметнуться с каждой мыслимой поверхности, и я вздрагиваю назад, прежде чем понимаю, что он смеется.

Наконец, он замолкает, огромные рептильные глаза медленно моргают, когда он изучает меня. — И как бы ты назвала меня, Кири из Неумирающих?

Неумирающих. Внезапно трудно глотать.

— Хан. — Имя вырывается из меня, и дракон издает звук, близкий к смеху.

— Это не так уж далеко от истины, знаешь, — говорит он.

— Ты продолжаешь менять мое имя⁠…

— Нет, — перебивает дракон, один глаз оказывается на уровне с моим лицом. Кошачий зрачок сужается, когда он изучает меня. Что-то с грохотом падает на землю рядом со мной, пыль вздымается в воздух. Его хвост.

Усеянный шипами, его чешуя скребет по камням, когда он оттаскивает его обратно за собой.

— Я не меняю твое имя, — продолжает он, рык вгрызается в каждое слово. — Я говорю тебе, кто ты есть, кем ты всегда была, если бы ты выбрала использовать свое мастерство — свои способности — иначе. Если бы тебе дали шанс, не принуждая быть под влиянием Солы.

— Я…

— Потеряла дар речи, маленькая? — Хан снова фыркает, и, клянусь, на его драконьей морде мелькает веселье.

— Кто я для тебя?

— Ах, да, вечный крик молодых. Почему я? Почему сейчас? Ты моя, так же, как и его. — Его золотой взгляд путешествует через мое плечо туда, где, как я знаю, стоит Хракан. — Моя по-другому, моя, чтобы создать новый мир, где те, кто ждал и наблюдал, смогут снова выйти на свет. Вместе мы будем править будущем.

— А если я не хочу? — спрашиваю я, чувствуя себя капризной. — А если то, что ты обещаешь, так же плохо, как то, для чего Сола использовала бы меня, если бы я все еще⁠…

Я замолкаю, потому что собиралась сказать «человек».

Я не хочу признавать, что теперь я другая.

Я не уверена, что знаю, кто я.

— Твоя судьба была, и всегда будет, только твоей, Кири. Смерть сделал то, что должен был, и он — твоя награда, если ты выберешь правильный путь.

— Смерть — моя награда? — Мне это не нравится, ни так, ни иначе.

Он склоняет ко мне голову, дым вьется между острыми кончиками его клыков.

— Неужели ты еще не поняла? Жизнь — это хаос. Используй весы, когда будешь больше всего нуждаться. В остальное время я буду наблюдать. Направлять. Эта форма слишком опасна, чтобы поддерживать ее, пока она охотится на тебя.

Великий золотой зверь медленно моргает.

Я отступаю назад, потрясенная, когда когти исчезают, затем передние лапы, исчезая быстрее, чем я могу моргнуть.

И затем он исчезает, одна золотая чешуйка мерцает в свете огней, горящих на стенах.

Секундой позже символы на стенах гаснут, погружая камеру во тьму и холод.