Когда я, как и положено при выполнении особенно сложной и вызывающей множество тревог задачи, три раза поплевав через левое плечё, постучав себя по бестолковке и, в обязательном порядке, сотворив Святой Круг, вывел «всю честну компанию» обратно в реальный мир, то испытал ни с чем не сравнимое облегчение.

И, само-собой, поблагодарил Создателя, за то, что обстоятельства сложились именно таким, странным и загадочным но, тем не менее, относительно благоприятным для всех, образом. Ведь, как ни крути, а абсолютно все мои действия, включающие в себя осознанный визит в прошлое, похищение и последовавшее за ним омоложение Иосифа Виссарионовича и, самое главное, благополучное возвращение домой, были самой, что ни на есть настоящей авантюрой.

«Ты смотри»! — Тут же вклинился в сознание мой внутренний голос. И, с изрядной, хорошей такой, порцией сарказма, осведомился. — «С каких это пор Советский Союз одна тысяча девятьсот семьдесят второго года стал твоим домом»?

«Заткнись, окаянный»! — Тут же пресёк робкие поползновения я. — «И вообще, чем пиздеть не по теме, лучше бы помогал тщательнее планы составлять! И претворять их в жизнь, куда ж без этого! А не вякал „постфактум“, подъёбывая, и без того взбудораженного по „самое нимагу“, и вконец заебавшегося, меня». Как всегда, извините за мой «французский».

Хотя, над этой, в кавычках «глубокой» мыслью, моего «альтер эго» стоило призадуматься. Ведь, и правда… «Здесь и сейчас», где у вашего покорного слуги не имелось «ни кола, ни двора», я чувствовал себя как-то «по особенному». Уютно, что ли.

Причём, речь шла не о внешних проявлениях элементарного бытового комфорта, а о душевной составляющей.

Вот ведь незадача… В Содружестве, где в моём распоряжении куча плодородной, обрабатываемой мною земли, огромное количество разных механизмов и стопроцентная социальная защищённость я, главным образом благодаря ироничному и какому-то «несерьёзному», что ли, отношению Марины и Леськи, ощущаю себя чем-то, вроде выбравшегося на выходные за город, дачника.

На «Земле двадцать первого века», где вашего покорного слугу, волею судеб и, не иначе как по какой-то ошибке Провидения, считают Ненаследным Принцем и сыном Короля Швеции, а так же фактическим долларовым миллионером и владельцем — ну, по крайней мере, «де юре», — огромного старинного замка и небоскрёба в славном городе Токио, вне всякого сомнения, не плохо. Но называть тот мир своим домом я как-то остерегался.

А тут — гляди ты! Меньше месяца прожил в «семьдесят втором» а, что называется, «прикипел душой». И дело ведь не в каких-то материальны благах, коих в обоих Мирах у меня несоизмеримо бОльшее количество. И даже не в ступеньке, занимаемой мною на иерархической лестнице.

А в чём-то неуловимом и важном. Мягко берущим за душу, заставляющим сердце биться чаще и — главное! — чётко осознавать собственную нужность и полезность для всех, так или иначе доверившихся мне людей.

Все эти мысли промелькнули в голове гораздо быстрее, чем я их описываю. А тишину, громко и «ненавязчиво», взорвал, переходящий на визг и, грозившийся достигнуть частот ультразвука, вопль незабвенного Георгия Карповича. Который, беззастенчиво пользуясь каждым удобным, и не очень, случаем, постоянно норовил напомнить о себе.

— Да, что вы себе позволяете! — Брызгая слюной, бесновался он. И, заполошно хватая широко раскрытым ртом воздух и, кажется, даже начиная заикаться от охватившего его «праведного возмущения», принялся тыкать в меня пальцем. — Ты! Ты! Ты-ы-ы!

В ожидаемом, и вполне себе прогнозируемом но, тем не менее, всё таки вызвавшем некоторую оторопь ахуе, я начал пятиться назад. (Опять прошу прощения за использование ненормативной лексики). И делал это до тех пор, пока на споткнулся об одно из стоящих у стены кресел и не уселся на задницу.

А Цинёв, потрясая кулаками и кривя в гневе, ставшее в последнее время совсем не симпатичным, (ну, по крарайней мере, на мой субъективный взгляд), лицо, кажется, «просто не находил слов». Но его горящий взгляд был настолько красноречив, что я невольно начал воображать все известные мне «кары небесные». Включающие «семь египетских казней», те самые, пресловутые «десять лет без права переписки» и, безусловно, обязательнвй в подобных случаях, «выговор». С непременным и сиюминутным «занесением в грудную клетку».

Тем более, что «лайт версией» этого «сурового», в кавычках, «партийного наказания», Георгий Карпович как раз и занимался. То есть орал, беспардонно нарушал личные границы и, как понимаю, в своих «влажных юношеских мечах», грезил поаказательно «сжить меня со свету». Чтобы потом, «осознавшего и присмиревшего», заставить служить «Делу Ленина и победе Мировой Революции». Разумеется, на благо и процветание всего советского народа. Особенно отдельного его представителя. Эдакого «праведника», коим, ничтоже сумяшеся, назначил себя сам.

Собственно, других причин для этой, не очень талантливо разыгрываемой трагикомедии я не видел. Привык человек на своей высокой должности к «фсякому разному». Что перед ним все ходят по струнке. Указания выполняются не то, что «мгновенно», а даже «молниеносно». А уж о какой-либо «самодеятельности» или, упаси Всевышний, «инициативе», в последние десять, или даже более лет, «ответственный товарищ» и слыхом не слыхивал.

И тут, откуда ни возьмись, на его, как мне кажется, чуточку параноидальную голову, сваливаемся мы с девчёнками! Заражённые вирусом похуизма, бациллой вседозволенности и вообще, очень смутно представляющие, сколько раз и перед кем делать те самые «Ку».* Если вы понимаете, о чём я. (*Фильм Кин-дза-дза). И да… Опять вынужден извиниться за мой французский.

В общем, малость взбесившегося «Жорика» я понимал. И даже почти не обижался. Ведь, по большому счёту, вреда от него особого не было. А то, что переживает… Ну, так натура у него такая. Беспокойная…

К счастью для всех, держать меня за грудки, вытряхивая душу, и продолжать размахивать кулаками Георгий Карпович перестал. Иначе пришлось бы дать сдачи. А это, как ни крути, не совсем продуктивный метод для налаживания мало-мальски эффективного взаимодействия.

Да и то, что именно его выбрали из огромной кучи народа и включили в число допущенных к прямому взаимодействию с гостями из будущего, говорило о компетентности и, как понимаю, полезности, именно этого, несколько импульсивного и излишне беспокоящегося об «общем благе», партаппаратчика.

Тут, к огромному моему удовольствию, подал голос только что вытащенный с того света, Иосиф Виссарионович. И, конечно же, первым делом озвучил самый очевидный и, можно даже сказать, «стандартный» в таких случаях, вопрос.

— Что здесь происходит? — С не сильным но, явно заметным грузинским акцентом, вежливо, но твёрдо, поинтересовался он.

На что я, высунув голову из под руки Георгия Карпович, брякнул.

— Если коротко, то вы умерли!

И тут же, мысленно правда, шлёпнул себя по голове. Обзывая при этом разными нехорошими словами и, в очередной раз клянясь, что, прежде чем что-нибудь говорить, обязательно буду думать.

— Ну, положим что так… — Пытливо глядя в мои, малость растерянные, глаза, недоверчиво проговорил Сталин. И, кивая на помолодевших Членов Правительства, вскинул брови. — А эти-то тогда, что здесь делают? — И, как понимаю, не найдя лучшего объяснения, высказал страшную но, вполне «очевидную» для него, догадку. — Берия приказал расстрелять?

Посмотрев, в свою очередь, на впавших в состояние «лёгкого ахуя», то есть, простите великодушно, ошарашенных и обескураженных, членов «Совета Двенадцати», я постарался скрыть улыбку. Да уж господа-товарищи… «Здесь вам не тут». И это не «лёгенькое а-та-та», принятое в посление два десятилетия во властном междусобойчике. И даже не «строгий выговор по партийной линии». Грозящий, в худшем случае, отстранением от должности, с последующим и, скорее, больше рассчитанным на публику, чем действительно реальным, отлучением о сытной кормушки. С необязательным и не всегда случающимся, «выходом на заслуженную» и, надо сказать, не такую уж и маленькую пенсию и приписыванию к корыту победнее.

Умел отец народов, мотивировать, расставлять приоритеты и, хочу заметить, что вполоне себе заслуженно, «раздавать сёстрам по серьгам».

А, очень сильно спавший с лица Брежнев, посмотрел на такого же, «бледного как полотно» Андропова, и растерянно захлопал глазами.

Единственным, кто более или менее сохранил самообладание, оказался Арвид Янович Пельше.

— Вы немного не так поняли, Иосиф Виссарионович. — Стараясь скрыть дрожь в голосе, принялся излагать он. — Ваша, вне всякого сомнения, достойная и заслуживающая всяческого уважения жизнь, закончилась «там»… В марте одна тысяча девятьсот пятьдесят третьего. А сейчас, тысяча девятьсот семьдесят второй. И, благодаря Его Высочеству, прибывшему к нам из начала второй четверти двадцать первого века, мы смогли забрать вас со смертного одра и, как видите, вернуть здоровье и молодость.

«Вот же жук хитровыебарнный». — С некоторой долей негодования, про себя восхитился я. — «И тут примазаться ухитрился»! То есть, простите за мой французский, наглый и без зазрения совести присваивающий себе чужие заслуги, пройдоха.

Но, с другой стороны, выяснять отношения и «тянуть одеяло на себя» не было абсолютно никакого желания. Ведь, в конечном итоге, Сталина мы с девочками вытащили не для себя. Так что, для его скорейшей адаптации и лучшего взаимодействия с новой-старой командой, можно и поступиться собственными заслугами.

К чести Иосифа Виссарионовича, высказывать недоверие он не стал. Как и рвать не себе волосы и совершать прочие, не красящие настоящего мужчину, поступки. Он просто подошёл к висящему на одной из стен, зеркалу. И, тщательно изучив отображение и несколько раз присев, удовлетворённо кивнул.

После чего приблизился ко мне. И, мягко но уверенно отодвинув притихшего Георгия Карповича, спросил напряжённым голосом.

— Вы там, «у себя», реставрировали монархию?

— Не совсем, Иосиф Виссарионович. — Вместо меня ответил начавший приходить в себя Андропов. — Но, положа руку на сердце, дела «там», в будущем, обстоят гораздо хуже…

— Третья мировая? — Тут же попытался выяснить, Сталин. И, ударив крепко сжатым кулаком в раскрытую ладонь левой руки, ощерился. — Чёртовы американцы!

— К счастью, до этой критической отметки дело не дошло. — Поспешил успокоить взволнованного Иосифа Виссарионовича я. И, толком не понимая, с чего начать, ляпнул. — Но, локальный конфликт с применением ядерного оружия, всё же случился.

— И кто же с кем воевал? — Моментально осведомился Сталин. — Кто эта, неизвестная сверхдержава, осмелившаяся бросить вызов Стране Советов?

— Советского Союза больше нет. — Втягивая голову в плечи и, съёживаясь и стараясь занять как можно меньше места в кресле, пролепетал я. — А сцепились Россия и Украина.

— Значит, вы допустили раскол Государства? — Наклоняясь и прожигая меня горящим взглядом, обличительно прошипел Сталин. — И? Как? Как это всё могло произойти?

«Вот же бля, встрял! Между молотом и наковальней»! — Изо всех сил борясь с желанием послать всё на хуй и телепортироваться из, ставшего вдруг очень неуютным номера, куда подальше, затравленно подумал я. И, чувствуя, что помимо воли начинаю покрываться холодным потом, с трудом перевёл дыхание. — «Да уж… У этого монстра не забалуешь»!

— Иосиф Виссарионович! Пожалуйста, перестаньте пугать Его Высочество! — Попытался встать на мою защиту Пельше. И, переключив внимание с моей, чуть не обосравшейся персоны, на себя, дрожащим голосом заметил. — Принц Генрих, вообще, подданный совершенно другого государства. К тому же, принимая во внимание его возраст, не имеет отношения к развалу СССР вообще, и геополитической обстановке его времени, в частности.

Отвлёкшийся на мгновение Сталин, вновь взглянул на вашего покорого слугу. И, задумчиво пробарабанив пальцами по подлокотнику занимаемого мной кресла, вопросительно вскинул брови.

А я, подчиняясь силе воли и харизме этого великого человека, отрапортовал, как по писанному.

— Ненаследный Принц Генрих. Сын короля Швеции Йохана Седьмого. «Там», у себя, мне исполнилось двадцать два года, но… — Тут я невольно сделал небольшую заминку. Однако, всё таки нашёл в себе силы и закончил. — «Здесь и сейчас» мой папа ещё не родился!

О том, что на самом деле я никакой не Принц, а пятидесятилетний гражданин Содружества, специализирующийся на выращивании сельхозпродукции и животноводстве в одной из свободных сельскохозяйственных Локаций, я благоразумно промолчал. Лишние это знания. Да и, никоим образом не вписывающиеся в существующую и, как ни странно, вполне себе неплохо работающую, парадигму здешнего общества.

Где люди строят социализм, посылают радиосигналы «братьям по разуму» и готовятся «сажать яблони на Марсе».

— Неожиданно. — Еле заметно усмехнулся Сталин. И, указывая на причину своего заблуждения, заметил. — Ваше Высочество, для жителя Западной Европы, вы очень хорошо говорите по-русски!

— Принц Генрих полиглот. — Вступил в беседу набравшийся смелости Андрей Николаевич Косыгин. Знает пять языков и ешё он… — Тут помолодевший член "совета двенадцати несколько стушевался. И, нерешительно оглянувшись на таких же, как и он, помододевших и юных соратников, почти шёпотом закончил. — … Маг.

— В каком смысле, «Маг»? — Выделив интонацией последнее слово, изумлённо воскликнул Сталин. И, на мгновение забыв про меня, обличительно уставился на вызвавшего его удивление «Царевича».* (*Шутливое прозвище, данное Сталиным Косыгину). — Что вы мне голову морочите?

— В прямом. — Понимая, что не стоит «тянуть кота за яйца» и «откладывать дело в долгий ящик», обречённо признался я.

И, дабы сразу и окончательно расставить «все точки над Ё», воспользовался левитацией и приподнялся к потолку. Затем зажёг потрескивающий жаром и вызвавший, немедленную и очень специфическую, реакцию охранников, файербол. И поперекидывав его с руки ну руку, отправил в Стазис. После чего, давая как следует себя рассмотреть, не спеша «приземлился» на ковёр.

— Ни за что бы не поверил. — Сдавленно пробормотал Сталин. И тут же поправился. — Если бы не видел собственными глазами. А затем, вперив немигающий взгляд в Андропова, назначил его «главным управляющим». — Все, полученные из будущего сведения, ко мне на стол! И, распорядитесь, чтобы подали в кабинет завтрак!

В том, что имеет право командовать, а так же в предоставлении по первому требованию личного рабочего помещения и допуска к материалам из двадцать первого века, Сталин даже не сомневался. И, сходу и безапелляционно заняв лидирующую позицию, кивнул мне и, заложив руки за спину, покинул номер.

— Что ж… Благодарим за неожиданный сюрприз, Ваше Высочество. — С еле слышной долей сарказма, задумчиво усмехнулся молчавший до сих пор Брежнев. — Хотя, учитывая все известные обстоятельства, может, оно и к лучшему…

— Да, Принц… Удивили, так удивили. — Заметил Михаила Андреевич Суслов. — Но, невзирая на ваше… гм-м… некоторое самоуправство, должен заметить, что привлечение к проекту личности ТАКОГО масштаба, увеличивают шансы на благоприятный исход в любом случае!

— Кстати, позвольте поинтересоваться об, изложенном вами в докладной записке и, как понимаю, уже запланированном визите в Индию… — Напомнил о текущих, довлеющих так сказать, делах, Дмитрий Фёдорович Устинов. — Прикажете готовить военный борт? Или, мы опять воспользуемся, удивительными и поражающими воображение, талантами вашей приёмной дочери?

— «Надо же! С ходу допетрили»! — Грустно усмехнулся я.

Хотя, глупо было бы надеяться, что люди, сумевшие преодолеть очень высокую конкуренцию и долгие годы удерживающие власть, окажутся невнимательными и недалёкими глупцами. А известие о том, что в нашем «волшебном триумвирате» Леська выполняет роль не только «маминой девочки», но и несёт очень важную прикладную функцию, только добавит мелкой ценности в их глазах.

И, как следствие, повысит шансы на хорошее отношение и, как ни странно, на банальное выживание. В любом случае, беречь Леську будут «как зеницу ока». А охранять так, как не снилось любой, сказочной «принцессе на выданье».

— Второе, Дмитрий Фёдорович. — Не стал скрывать своих намерений я. — Пойдём через межмировое пространство. И ещё… — Я на минуту задумался, стоит ли посвящать в тайну Стазиса лишних людей. Но, вспомнив расхожую истину, гласящую «что знают двое, знает и свинья», мысленно махнул рукой и продолжил. — Нужно привлечь какое-то количество, знающих всю подноготную, людей, для переноса, приблизительно десяти тонн тяжестей. И обеспечить соответствующую охрану.

— Темните, Ваше Высочество! — Шутливо погрозил мне пальцем Гришин. Однако глаза лучшего советского хозяйственника были, как никогда, насторожены и внимательны. — И, как понимаю, раскрывать все карты раньше времени не собираетесь?

— Боюсь говорить «гоп», Виктор Васильевич. — Шутливо развёл руками я. И, дабы подчеркнуть серьёзность намерений, добавил. — Но, поверьте. Этот, выглядящий очередной авантюрой шаг, очень поможет нашему общему делу.

После чего, желая избежать дальнейших и, по моему сугубо личному мнению, абсолютно непродуктивных расспросов, встал с кресла и направился к двери в туалет.