— Ты счас сдохнешь, сука! — Вытаращив, и без того бывшие на выкате глаза, завопил главарь банды. Причём, именно с таким вот, быдловатым выговором, когда произносят «счас» вместо «сейчас». — Н-на-а! — Злобно выдохнул он и, делая короткий и резкий выпад ножом, обдал меня своим зловонным дыханием.

На что я, видя такой «боевой и решительный настрой», не даже не попытался миндальничать и пускать розовые пузыри из соплей. Вроде того, что «ребята, давайте договоримся» и прочей, неуместной сейчас лабуды. И, пропустив удар мимо себя, покалечил его грязную, и украшенную давно не стриженными, с чёрной каёмкой под ногтями, лапку.

— Ты мне руку сломал, урод! — Заверещала эта недалёкая макака. И тут же, обращаясь к остальным членам кагала, приказал. — Завалите их!

И эти четверо выблядков не придумали нечего лучше, чем попытаться взять в заложники девочек. Не подозревая о том, что две, безобидные на вид красотки, сами являются самым страшным оружием, в этом их сраном Гарлеме. Извините за мой французский.

Марина тут же «шваркнула» с обеих рук файерболами. Подкоптив морды угрожавших ей шимпанзе и, судя по раздавшимся, полным ужаса, воплям, лишила зрения. А мелкая, действуя более изящно, просто и эффективно но, без видимых и поражающих воображение внешних факторов, отправила одного на тот свет.

Скорей всего, с помощью телекинеза порвав несколько сосудов в безмозглой голове этого орангутанга.

Я же, влепив главарю «двоечку», уже собрался прийти нашему, замечательному во всех отношениях чудо-ребёнку на помощь. Но, увы, сделать это не удалось. Так как последний из грабителей, поняв, что ситуация складывается не в их пользу, пулей выскочил за дверь.

— Козлы! — Поочерёдно делая «контрольные пинки в голову», совсем не лестно охарактеризовала ублюдков Марина.

— И пидоры! — Не упустила шанс похвастаться своим «богатым словарным запасом» Леська.

— Не ругайся, по жопе дам. — Беззлобно, а, скорее просто по привычке и педагогической необходимости, пригрозила дочери Марина. И, обращаясь ко мне, попросила. — Коль, давай уже, меняй свою цацку на денюжку, и пошли.

Я снова вытащил из Стазиса кучу бижутерии и, выудив то самое, неказистое и непритязательное колечко, протянул хозяину ломбарда.

— Пятьдесят? — Вопросительно выгнув бровь, уставился я на него.

И тот, несмотря на видимое невооружённым глазом желании поторговаться и, хоть немножечко, но всё-таки сбить цену, сразу же согласился. Честное слово, не знаю, что послужило тому причиной. Безупречное качество предлагаемого на обмен товара, мой искренний и честный взгляд или четвёрка валяющихся в отключке головорезов.

Да, в принципе, и не важно. Я стал обладателем вожделённой серо-зелёной бумажки. Никто из моих близких не пострадал. А то, что несколько отморозков получили по заслугам, так это их, и только их проблемы.

Мы уже собрались уходить. И, переступая через вольготно расположтвшиеся на полу тела, двинулись к двери. Но тут, ищущая выгоду и непременно алчущая наживы натура хозяина взяла верх.

Нет нет… Не подумайте. Он не выхватил из под прилавка дробовик. И не стал угрожать, требуя под прицелом оружия отдать остальные побрякушки. Да и специализировался он, как понимаю, вовсе не на грабежах. Занимаясь, относительно «честным» бизнесом и, давая возможность страждущим, обменять не слишком нужные в данный момент вещи на столь желанные и необходимые «здесь и сейчас», купюры.

— Погодите, мистер! — Тормознул он нас почти у порога. И, объясняя свой интерес, зачастил словами. — Я видел в ваших вещах один кулон. Такой, с зелёным камушком!

Вы не хотите продать его? — И, как понимаю, боясь что я именно что «не захочу», выкрикнул предложение. — Я дам двести!

На секунду задумавшись, я пришёл к выводу, что, в данный конкретный момент, две сотни зелёных, нам в хуй не упёрлись. То есть, прошу прощения, ни я, ни девочки, не испытывали в них острой и безотлагательной необходимости.

Да и не та эта сумма, с помощью которой можно «вершить судьбы мира».

Так что, пренебрежительно махнув рукой и тихо буркнув «не в этой жизни», я просто взялся за ручку и вышел наружу.

Чтобы, едва оказавшись на улице, тут же словить пулю. Выпущенную практически в упор и, несмотря на моментально поставленный щит, оставившей большой синяк на грудной клетке.

А дальше, охваченный злобой и, оттого плохо соображающий, я затолкал, следующих за мной девочек в Стазис и выпустил наружу давно не кормленых и, подозреваю, что именно по этой причине очень шустрыз и проворных, элементалей.

Привычно экранировав себя силовым полем и, с каким-то садистским удовольствием наблюдая, как пожирают никчёмные жизни мои маленькие питомцы. Которые, будучи существами абсолютно безмозглыми, поглощали витальную энергию в любых, огромных и практически безграничных, количествах.

В гоп-компании, пришедшей отомстить и взять реванш, я насчитал человек двадцать. И, как понимаете, для пятидесяти четырёх энергетов, они были, что называется, «на один укус». Так что, уже через пяток секунд все валялись бездыханными тушками а я, вернув девочек из межмирового пространства, двинулся дальше.

Искренне надеясь по-быстрому выкупить нужный нам фолиант и свалить из этой, почему-то оказавшейся очень негостеприимной, Америки, как можно дальше.

Но, не тут-то было. Эти… чёртовы, прости меня Создатель, за упоминание имени врага Твоего, черножопые макаки, попёрли изо всех щелей. Что-то лопоча, выкрикивая угрозы и, самое главное, кидаясь камнями, палками и даже, время от времени постреливая из каких-то, подозреваю, что совершенно незаконно находящихся у них на руках, пукалок.

Целясь, конечно же, в нашу с девчёнками сторону и, создавая тем самым явную и непосредственную угрозу их и моим жизням.

Честное слово, я не нарочно! И, если бы не до зарезу нужная нам книга, просто свалил бы по тихому. Отправив моих красавиц в Стазис и воспользовавшись режимом невидимомти флаера.

Но, привычка доводить дело до логического конца, сыграла со всеми злую шутку. А выпущенная каким-то недоумком пуля, которая, продавив щит, сорвала с головы моей любимой клочёк кожи, застила глаза кровавой пеленой и вызвала практически неконтролируемый приступ ярости.

К тому же, всё больше одолевающее и, постепенно одерживающее верх нервное напряжение, как ни крути, дало о себе знать. Смена статуса с обычного советского милиционера до, преследуемого всеми беглеца. Потом, внезапное «возвышение» до, если можно так выразиться, «особы, приближённой к императору». Ну и это, с завидной регулярностью выдающееся на мою долю, продолжительное сидение в Стазисе, наконец.

В общем, у меня «сорвал крышечку». И, не мудрствуя лукаво и несколько не задумываясь о последствиях, я дал волю переполнявшим меня отрицательным эмоциям.

И — нет. Я не стал тратить энергию, пуляя огненным шарами, рассекая тела уплотнёнными до твёрдости клинка воздушными лезвиями или хватать бедолаг невидимыми руками и «шваркать» ими о стерны.

А, просто прикрыл нас силовым щитом. И ещё раз выпустив, на всё увеличивающуюся толпу, энергетов подождал пока те сделают своё дело. После чего, брезгуя шагать по трупам или просто переступать через мёртвые тела, наплевал на сохранение тайны. И, воспользовавшись левитацией, с непроницаемым лицом покинул место побоища.

Наверное, я был не прав. Но, орущая и желающая растерзать нас агрессивная толпа — не лучший советчик. Так что, прими Создатель их души, воздай мне по справедливости и — всё на этом. Я у себя один. Да и Леську с Мариной, ни в каком из миров мне никто не заменит. И, к тому же, по большому счёту, «они первые начали».

Так что, ни о какой толерантности и всепрощении и речи быть не может. Ведь, грабить себя я никого не уговаривал.

Сделка по покупке требующегося фолианта, как-то выпала из моей оперативной памяти. Да и осознал я себя, если честно, уже сидя в кабине летающего аппарата где-то над Атлантикой.

Сосредоточенно молчавшая Марина никак не комментировала мои действия. А заснувшая у неё на руках Леська, тихо сопела и, иногда негромко вскрикивая, вскидывалась во сне. Ещё больше убеждая в правильности предпринятых мною действий и чуть-чуть успокаивая, всё ещё легонько поскуливающую совесть.

Я остановил флаер, для пущей надёжности окутанный, создающим дополнительный эффект невидимости силовым полем, возле наших окон.

И, переправив машину в в Стазис, помог выбраться, держащей на руках всё ещё спящую Леську, Марине.

И мы переместились в наш номер. Где, едва увидев собравшуюся, как понимаю, «по наши души» «честну компанию», тут же утащил нас троих обратно в межмировое пространство.

После чего, внимательно посмотрев на глубокую и кровоточащую царапину, забрал у неё ребёнка. А затем, легонько надавив силовым жгутом на сонную артерию, заставил потерять сознание.

И положил в медицинскую капсулу. Разумеется, для того, чтобы избавить любимую от этой, совсем не украшающей её царапины. Которая, мало того, что некоторое время будет напоминать об этом, неприятном для нас и очень печальном для многих обитателей Гарлема, инциденте. Так ещё вызовет кучу совсем не нужных мне вопросов со стороны «всех заинтересованных лиц». А к ним, вне всякого сомнения, смело и без всяких сомнений, можно причислить «каждого первого».

Да и, что за «целитель» такой, что не может избавить свою половинку от простой и незначительной травмы?

Ввиду несерьёзности полученного увечья, а так же практически полного отсутствия вреда для здоровья, «на всё про всё» ушло пятнадцать минут.

Которые я продуктивно провёл, обдумывая сложившуюся ситуацию. И, как ни крути, лучшего времени для посещения тысяча девятьсот пятьдесят третьего года, на находилось.

Когда ещё, образованный не без моей помощи «Совет Двенадцати», соберётся полным составом? Да и времени, потраченного на уговоры, убеждения и приведение каких-то «особенных» доводов, тоже, как ни крути, жаль.

«Кто»? «Куда»? «Зачем»? и «Почему», даже не начавшись, уже доводили до зубовного скрежета и сведённых судорогой скул.

А, ежели добавить к этому перманентные наезды, не к ночи будь помянутого, Георгия Карповича, то вообще, «тушите свет».

Короче, я решил, наплевав на субординацию и «не спросив разрешения», дёрнуть на девятнадцать лет назад. И забрать оттуда и, естественно, вылечить, доживающего свои последние часы, Иосифа Виссарионовича Сталина.

Ибо, как уже упоминал, без холодного разума и твёрдой руки Вождя Народов, спасение Советского Союза было обречено на провал.

Так как все, кто правил страной после его ухода, исключительно по моему, относительно глубокому разумению, руководствовались больше «горячим сердцем».

Плодя кумовство, коррупцию и, тем самым, «ослабляя гайки», и без того несущегося под откос и постепенно начавшего покрываться ржавчиной, «бронепоезда».

Дело оставалось за малым. Каким-то, наиболее быстрым и, само-собой, безболезненным способом, вложить в Леськину головку изображения нужного места. А так же заставить или, вернее будет сказать, помочь, пропитаться атмосферой и «чувством момента» того времени.

К слову, в то что «она сможет» и «у нас всё получится» я убедил себя практически на двести пятьдесят процентов.

Ведь, как уже упоминал, несмотря на свой внешний вид шестилетней девочки, Леська умна не по годам. Да и, неоднократные и, к слову, весьма успешные, перемещения между тремя, известными ей Локациями, тоже внушали уверенность в благополучном исходе, задуманного мною и, целиком и полностью одобренного Мариной, дела.

Как только сетверть часа, требующиеся для заживления полученной любимой царапины, и исцеления небольшого сотрясения мозга, прошли, я вытащил Марину из саркофага и, по-прежнему держа спящую Леську на руках, телепортирвал нас в шатёр.

Марина пришла в себя через несколько секунд. И следующие полчаса мы провели, разглядывая нужные фотографии и отвечая на задаваемые разбуженным ребёнком вопросы.

Глупенькой, как не раз говорил, девочка не была. Так что, спустя весьма непродолжительное время, мелкая заявила, что готова.

И я, мысленно попросив помощи у Создателя, сотворил Святой Круг и возвратил нас обратно в, наполненный явно жаждущими моей крови людьми, номер.

Чтобы, сразу же, безо всякого промедления и прочих, «интеллигентских и вежливых штучек», попасть под раздачу. Пиздюлей, конечно же. Извините за мой французский.

— Вы что себе позволяете? — Даже не поинтересовавшись нашим самочувствием, с места в карьер набросился на меня, незабвенный Георгий Карпович. — Кто позволил самовольную отлучку? И вообще, как прикажете понимать, устроенную вами бойню?

«Идите на хуй, Георгий Карпович»! — В который уже раз и, как вы понимаете, молча и про себя, послал я этого, брызжущего дурной энергией и совершенно нездоровым энтузиазмом, человека.

А «вслух», не проронив при этом ни звука, просто сгрёб всех силовыми щупальцами в кучу и запихнул в Стазис. Выбрав для посещения точку, равноудалённую от всех, имеющихся в наличии, и, ни в коем случае, не предназначенных для чужого глаза, «ништяков».

«Светляков», для соблюдения конспирации, ни я ни девочки не зажигали. Правда, помогло это мало, так как у нескольких членов правительства обнаружились зажигалки.

Которыми они тут же принялись светить и, при этом — ну, куда же без этого! — принялись задавать совершенно неуместные и очень глупые вопросы.

Полностью проигнорированные вашим покорным слугой. Уделяющего всё своё внимание наблюдением за, тревожно вглядывающейся в монолитную черноту Стазиса, Леськой.

— Кажется, нащупала. — Сделав несколько шагов, остановилась «посреди темнеющего ничто», девочка. — И вытянула тонкую ручку. — Здесь!

И я, не теряя времени, тут же снова схватил всех силовыми щупальцами и выпихнул в одна тысяча девятьсот пятьдесят третий.

Кто-то, возможно, спросит… И даже ехидно и саркастически поинтересуется, мол, «зачем оно, вообще, надо»? Тащить всю «шоблу-ёблу», простите за мой французский, в прошлое.

И я отвечу, что для «легитимности». Ну и, последующего избежания разных, но обязательно многочисленных, и абсолютно не упёршихся мне в в хуй, вопросов. Прошу прощения за очередное использование ненормативной лексики.

Представьте себе ситуацию, что я притаскиваю в «семьдесят второй» никому не известного грузина. Отдалённо — но, совсем не точно! — напоминающего «вождя народов» в молодости.

И?

И?

Правильно!

Практически сразу же буду послан в пешее эротическое путешествие. При этом — к гадалке не ходи! — обвинят «во всяком разном» и вообще, запишут в авантюристы и прочие, не внушающие доверия и не заслуживающие уважения, прохиндеи.

Так что, перенесённый на ближнюю дачу «Совет Двенадцати» нужен был мне в качестве очевидцев. Непосредственных, так сказать, свидетелей, похищения Сталина и его последующего исцеления.

* * *

Интерлюдия. Ближняя дача. 5 марта 1953 года. За несколько минут до кончины Иосифа Виссарионович Сталина.

Он умирал. И самым горьким было осознавать, что, несмотря на всю осторожность и осмотрительность, так и не смог избежать предательства.

Отрава, подсыпанная в вино, действовала исподволь. А когда проявились первые симптомы, предпринимать что-либо было уже поздно.

Да и не спешили, если честно, решившиеся на убийство «верные соратники», на помощь. Для начала позволили проваляться несколько часов без медицинской помощи. А потом, когда стало понятно, что смерть не наступает сразу, просто ждали.

Изредка заглядывая в помещение. И, не подходя к постели, сквозь зубы интересуясь у доктора, о самочувствии.

При этом, и он был целиком и полностью в этом уверен, они как отирающиеся у падшего льва шакалы, уже начали грызню за власть.

Было обидно и горько. Ведь столько ещё не сделано. Множество грандиозных планов не претворено в жизнь. И, самое главное, среди окружавших его людей, он не видел достойного преемника.

Чьи помыслы были полны заботой о людях, а сердце полно решимости продолжать дело Ленина и вести Страну к полной победе коммунизма.

Вдруг терзавшая и мучающая последние часы боль отпустила. В теле появилась какая-то неземная лёгкость. А перед глазами показался чёрный и длинный тоннель. В конце которого, вместо так часто описываемого многочисленными свидетелями света, появилась маленькая, очень красивая и похожая на сошедшего с небес Ангела, девочка.

Он уже приготовился но тут, за её спиной показались юные, не старше шестнадцати или семнадцати лет, парень и девушка.

А за ними, начали «выходить из воздуха», хорошо знакомые молодые люди.

«Молдаванин», «Царевич», «Латыш».

С удивлением перечислял он, вглядываясь в невесть откуда взявшиеся физиономии.

Неимоверным волевым усилием он заставил себя что-то понять и хоть немного задержаться на этом свете. Ведь, все эти люди никак не могли находится «здесь и сейчас».

Никто бы не позволил «второму» а, в некоторых случаях, даже и «третьему», эшелону партаппаратчиков присутствовать при его кончине.

Слишком большие ставки были в этой смертельной игре. И очень страшные тайны хранили здешние стены.

А потом, возникший из ниоткуда вторым и, при этом, совершенно незнакомый ему парень протянул руку и пошевелил пальцами. И наступила тьма.

Которая, по ощущениям, сразу же сменилась чувством здорового, хорошо отдохнувшего и крепкого молодого тела.

Он с удивлением понял, что почему-то лежит на полу. И, чувствуя идущий из под закрытой двери холод, резко сел, а потом, даже не опираясь на руки, вскочил на ноги.

— Кто вы? — На мгновение обернувшись на двух, лежащих кулем охранников и отчего-то потерявшего сознание, наблюдающего за его последними минутами врача, закричал он.

И, так и не получив какого-нибудь вразумительного ответа, почувствовал, как его плечи сжали невидимые, но очень крепкие щупальца.

После чего вновь наступила темнота. В которой раздался тоненький, но совсем не испуганный а, напротив, очень уверенный и целеустремлённый голосом маленько ангела.

— Сюда. Проходите, не бойтесь.

А в следующее мгновение он оказался в абсолютно незнакомом, судя по виду гостиничном, номере. По периметру которого стояли одетые в незнакомую форму но, тем не менее, с советскими знаками различия, люди. Держащие в руках только недавно принятыми на вооружение АК-47.

Вокруг же, c ошарашенными и недоумёнными лицами толпились те самые, из «второго» и «третьего» эшелонов власти.

А напряжённую тишину, не то, что прорезал, а буквально разорвал голос, старшего, кажется, лейтенанта госбезопасности, малознакомого но, то и дело мелькавшего в коридорах Кремля и изредка попадающегося на глаза, Георгия Цинёва.

— Как прикажете это понимать, Ваше Высочество?

«Всё-таки, на том свете»… — Обречённо и разочарованно подумал он. Так как ни при каких обстоятельствах и ни при одном известном ему раскладе, в Советском Союзе никогда не было никаких «Высочеств».

По крайней мере, официально претендующих на этот статус и не боящихся, громко и без боязни, в полный голос заявить об этом.

Конец Интерлюдии.