Четыре попытки дозвониться, четыре гудка, уходящих в пустоту, и каждый следующий подтверждал то, что я понял после второго: Коллекционер пошёл без меня.

Логика была простой. Шульгин соблюдал ритуалы, обед по четвергам, чистая рубашка каждое утро. Пропущенный звонок означал одно из двух: он мёртв, или его телефон лежит на тумбочке в пустой квартире, потому что на операцию, о которой тебе сказали ты ушел без него.

Я знал его достаточно, чтобы не удивляться. Рациональный психопат с тридцатью семью голосами в голове, каждый из которых грыз его изнутри, принял решение задолго до того, как я сообщил координаты. Ему было всё равно, что я просил подождать. Его тело разваливалось, и каждый час ожидания увеличивал шансы на то, что хаос в его черепе доест последние барьеры и превратит Валерия Шульгина в мешок конфликтующих талантов, лишённый какой-либо воли.

Он пошёл за Главой «Магистрали», потому что ждать означало умереть.

Я схватил телефон и набрал Серебрякова.

— Нейростабилизатор. Где он?

— Костя, я только…

— Где прототип?

— Курьер выехал двадцать минут назад, будет у тебя через…

— Перенаправь его. Промышленная зона на северо-востоке, бывший рудоперерабатывающий завод. Пусть ждёт у главного входа.

— Что случилось?

— Один идиот решил, что «через пару дней» для него слишком долго. Мне нужен стабилизатор на месте.

Серебряков переключился за полсекунды.

— Понял. Перенаправляю.

Я отключился, подхватил куртку с вешалки и выбежал из квартиры. Лифт довёз меня до подземной парковки, мотор завёлся с пол-оборота, и машина вылетела на предрассветные улицы, ещё полупустые в этот ранний час.

Через тридцать пять минут я стоял перед воротами бывшего завода.

Ржавый забор с колючей проволокой, бетонные коробки цехов с выбитыми окнами, тишина, которую нарушал только ветер, гоняющий по асфальту обрывки полиэтилена. Курьер от Серебрякова уже ждал, парень лет двадцати на мотоцикле с термобоксом на багажнике. Я забрал контейнер, тяжёлый кейс из армированного пластика, расписался в электронном бланке и направился к зданию, через которое, судя по спутниковым снимкам, располагался вход в подземный комплекс.

Дверь в подвал была открыта. Замок валялся на полу, рассечённый Стальными Нитями ровно по середине дужки.

Я спустился по лестнице, чувствуя, как тантановые стены берут своё. Реликты ослабли: Эгида Провидения перешла в спящий режим, Око Бога Знаний мерцало нестабильно, а Коготь Фенрира на левой руке казался вдвое тяжелее обычного. Тантан давил на магию равномерно, глуша всё живое в радиусе своего действия, и я понял, почему Глава «Магистрали» выбрал именно этот материал: здесь любой рейдер превращался в ослабевшую версию себя. Любой, кроме того, кто сидел в центре, защищённый реликтом.

Коридоры встретили меня тёмными пятнами крови на тантановых панелях. Тела охранников лежали на своих постах, некоторые в нелепых позах, будто их выключили на бегу. Один парень прислонился к стене, зажимая рану на плече, живой, но в обмороке от кровопотери. Я проверил его пульс, убедился, что дышит, и двинулся дальше.

Бронированная дверь в конце коридора была открыта.

За ней я нашёл Шульгина, и на секунду пожалел, что Око работает вполсилы, потому что-то, что я увидел, хотелось разглядеть детальнее, чтобы оценить масштаб ущерба.

Он лежал на полу, на спине, в луже крови, которая натекла из десятка ран и трещин на его теле. Серый пиджак превратился в лоскуты, пропитанные красным и серебристым. Левая рука разошлась по швам от запястья до локтя, обнажая мышечную ткань, пульсирующую разными цветами, голубыми отсветами электричества, серебряным мерцанием Стальных Нитей. Правый глаз лопнул, и на его месте застыла тёмная жижа. Очки валялись рядом, раздавленные, с осколками стекла, въевшимися в кожу вокруг глазницы.

Рядом с ним, в двух метрах, лежал труп. Мужчина средних лет, стрижка, костюм, обычное лицо, которое я видел только на размытых спутниковых снимках. Игорь Вязов, Глава «Магистрали». Его череп был вскрыт, и содержимое уже не нуждалось в описании.

Я присел рядом с Шульгиным и приложил два пальца к его шее. Слабый рваный пульс дёргался под кожей, сердце работало на остаточном заряде и пропускало каждый третий удар. Его уцелевший глаз, с калейдоскопом чужих радужек, медленно сфокусировался на мне. Вращение фрагментов замедлилось, и я увидел в них порядок, которого раньше не существовало. Осколки цветов выстроились в концентрические кольца, подчинённые невидимой оси.

«Абсолютная Вертикаль» работала. Его разум был упорядочен. Тело нет.

Шульгин шевельнул губами. Из его горла вышел хрип, булькающий и мокрый от крови.

— Я… его забрал, — прошептал он.

— Вижу, — я открыл кейс. Внутри, в формовом гнезде из пены, лежал цилиндр длиной в ладонь, матово-серый, с двумя контактными площадками на торцах и индикатором заряда, который горел зелёным. Нейростабилизатор. Нестабильный прототип, русская рулетка с двумя патронами в барабане, как выразился Серебряков. — А я тебе говорил подождать.

— Не мог… ждать, — Шульгин закашлялся, и на его губах выступили алые пузыри. — Голоса…

— Заткнись и лежи ровно.

Я приложил стабилизатор к его груди, между рёбрами, которые выпирали под кожей под неестественными углами, и нажал активатор. Индикатор мигнул с зелёного на жёлтый, затем на синий, и устройство загудело, испуская поле, которое я ощутил даже сквозь тантановое подавление, лёгкую вибрацию, проникающую в кости, успокаивающую, собирающую.

Тело Шульгина дёрнулось. Мышцы на его предплечье, пульсировавшие разными цветами, вспыхнули одновременно, каждый цвет ярче предыдущего, а потом начали гаснуть, один за другим. Голубое мерцание электричества погасло первым. За ним серебро Стальных Нитей. Потом красноватый отсвет пиромантии. Таланты выгорали, как лампочки в перегруженной сети, и стабилизатор направлял процесс, отсеивая те, которые конфликтовали сильнее всего, и сохраняя те, которые вписывались в новую архитектуру, выстроенную «Абсолютной Вертикалью».

Шульгин кричал. Или пытался кричать, горло выдавало только хрип и бульканье, но его тело выгибалось дугой, и уцелевший глаз закатился, обнажая белок с лопнувшими сосудами. Я держал стабилизатор на месте, не давая ему сместиться, и считал секунды.

Двадцать секунд, тридцать, сорок.

На пятидесятой секунде он затих. Тело обмякло, глаз закрылся, и дыхание из рваного хрипа превратилось в ровные, глубокие вдохи. Кожа на руках всё ещё была рваной, раны не затянулись, но пульсация прекратилась. Мышцы под кожей больше не светились чужими цветами.

Индикатор стабилизатора перешёл с синего на зелёный и погас. Заряд исчерпан.

Я убрал устройство в кейс и проверил его пульс. Ровный, но очень медленный. Шульгин дышал, и его изуродованное лицо разгладилось, мышцы отпустили судорогу, которая держала их последние часы.

Я достал телефон и набрал Серебрякова.

— Пришли медицинскую бригаду. Тихо, без огласки. Пациент в критическом состоянии, магические повреждения на клеточном уровне. И подготовь палату в «НейроТехе», закрытое крыло.

— Он жив?

— Пока да. Твоя игрушка сработала.

— Серьёзно? — в голосе Серебрякова звучало удивление, смешанное с облегчением. — Нейростабилизатор справился?

— Частично. Он выжил, а детали обсудим позже. Сейчас нужны медики.

— Уже отправляю.

Я опустился на пол рядом с Шульгиным и прислонился спиной к тантановой стене. Рядом лежал труп Главы «Магистрали», и его незакрытые серые глаза смотрели в потолок, застывшие в удивлении.

«Магистраль» обезглавлена. Генералы мертвы, лидер мёртв, структура подчинения рухнула вместе с «Абсолютной Вертикалью», которая теперь принадлежала Коллекционеру. Десятки агентов по всей стране проснутся завтра утром с ощущением, что кто-то вынул из их голов пробку, затыкавшую свободу воли. Большинство разбежится, умные залягут на дно, а дураки попытаются создать что-то своё и сожрут друг друга в течение месяца.

«Магистраль» обезглавлена, и теперь можно заняться Горой Хуаго, пока мир за окном ещё стоит.

* * *

Шульгин пришёл в себя через трое суток. Он сидел на кровати, скрестив ноги, и смотрел в окно. Его уцелевший глаз был расфокусирован, зрачок смотрел сквозь стекло куда-то за горизонт. Белые стены закрытого крыла «НейроТеха» и модифицированное Серебряковым медицинское оборудование для мониторинга магических каналов он, похоже, игнорировал полностью.

Повязки покрывали обе руки до локтей, грудную клетку и правую половину лица, скрывая пустую глазницу. Уцелевший левый глаз выглядел иначе: калейдоскоп замедлился, фрагменты чужих радужек расположились ровными кольцами вокруг его собственного зрачка, подчинённые порядку, которого раньше не существовало.

Я вошёл без стука, потому что Шульгин не из тех, кого нужно предупреждать о визите, бросил на столик у кровати тонкую папку и сел в кресло напротив.

Шульгин посмотрел на папку, потом на меня. Его лицо, насколько позволяли повязки, оставалось бесстрастным.

— Двенадцать, — произнёс он.

— Знаю.

— Из тридцати семи осталось двенадцать. Остальные выгорели, когда твоя… игрушка заработала. Стальные Нити, электричество, пиромантия, Кровавый Туман, всё, что конфликтовало с остальными. Ушло.

— И как ощущения?

Шульгин помолчал. Его уцелевший глаз мигнул, и я заметил, как зрачок расширился, а кольца чужих фрагментов чуть сместились, подстраиваясь.

— Тихо, — сказал он, и в его голосе я услышал растерянность, совершенно для него нехарактерную. — Впервые за все это время в голове тихо. Двенадцать голосов, и все они знают своё место. Ни один не кричит, не плачет. Они… работают. Как части одного механизма.

— «Абсолютная Вертикаль» навела порядок.

— Навела, — он чуть наклонил голову. — И кое-что ещё. Голод… прошёл. Раньше каждый новый талант усиливал потребность в следующем. Как наркотик. Сейчас я смотрю на тебя и вижу, что ты уникальный носитель реликтов, вижу структуру твоей нервной системы, понимаю, как она работает. Но я не хочу её разгадать. Впервые со дня пробуждения я не хочу вскрыть чужой череп.

— Прогресс.

— Можешь считать это моим «спасибо».

— А можешь считать это разумным управлением ресурсами, — я кивнул на папку. — Открой.

Шульгин взял папку здоровой рукой, откинул обложку и пролистал первые страницы. Его глаз скользил по строкам, фотографиям, и медицинским данным.

Внутри лежали досье рейдеров с нестабильными талантами. Люди, которых собственная магия ломала изнутри, сжигала каналы, разрушала нервную систему. Сотни случаев по всему миру, от начинающих рейдеров, чей талант пробудился криво, до ветеранов, заработавших перегрузку в высокоранговых Искажениях. ОАЯ не знало, как им помочь. Нейростабилизатор Серебрякова был сырым прототипом. А Шульгин… Шульгин понимал таланты лучше кого-либо на планете, потому что разбирал их на запчасти всю свою жизнь.

— Ты единственный, кто знает, как работают чужие таланты изнутри, — сказал я. — Хочешь применить это с пользой, вот список.

Шульгин листал страницы. Его палец остановился на фотографии девочки лет четырнадцати, чей талант контроля гравитации вышел из-под управления и медленно разрушал её позвоночник.

Он закрыл папку и положил на колени. Для него это было логично: навык нашёл применение, а прежние грехи… хоть их и не исправишь, но можно не допустить новых.

Я поднялся из кресла и направился к двери. На пороге обернулся.

— Когда встанешь на ноги, свяжись с Серебряковым. Он подготовит тебе лабораторию и доступ к оборудованию.

— Ты думаешь, я нуждаюсь в искуплении, Маска?

— А кто не нуждается?

Шульгин усмехнулся. Он уже снова смотрел в окно, и папка лежала на его коленях, а двенадцать голосов в его голове молчали.

* * *

Рамона позвонила через два дня.

Я сидел в квартире, изучая Карту Всех Дорог, когда экран телефона засветился незнакомым номером с мексиканским кодом. Я взял трубку и услышал голос, который помнил по Лондону и Камелоту, низкий, с лёгким акцентом и привкусом острого перца.

— Костя. Нам нужно поговорить.

— Рамона. Давно не слышались. Как сестра?

— Мария в порядке, спасибо за эссенцию тогда. Но я звоню по другому поводу.

Её голос изменился, стал ниже, плотнее. Рамона шутила редко, а когда переставала шутить совсем, это означало серьёзные проблемы.

— Нити обрываются, Костя.

Я выпрямился в кресле, и Карта Всех Дорог на столе рядом мигнула, реагируя на всплеск моего пульса.

— Объясни.

— Мой талант видит смерть. Ты знаешь это. Я вижу, как нить жизни любого человека тянется от его сердца к горизонту, тоньше или толще, ярче или тусклее. Обычно планета для меня выглядит как ковёр из миллиардов нитей, переплетённых в единую ткань.

Она замолчала на секунду, и я услышал, как она сглотнула.

— Месяц назад ковёр начал рваться. Нити обрываются сами, без причины, целыми пучками. Я выхожу на крышу, смотрю на горизонт и вижу, как мир… гаснет. По краям, потом ближе, ближе, и через несколько месяцев рваться начнёт середина. Когда порвётся середина, Костя, это конец. Для всех.

Каскад. Она видела Каскад глазами своего таланта, единственная на планете, кто мог наблюдать смерть мира в реальном времени. Но неужели так рано…

— Я знаю, что это, — сказал я.

— Я тоже знаю, que carajo это, — огрызнулась Рамона, и живой испанский ругательный оборот пробился сквозь тревогу. — Я перерыла все свои источники, поговорила с тремя некромантами и одним шаманом из Оахаки. Мир умирает, Костя. И среди всех Королей, среди всех рейдеров, которых я знаю, ты единственный, кто ведёт себя так, будто знает, как это остановить.

— С чего ты взяла?

— Потому что ты собираешь оружие, а остальные собирают деньги. Потому что ты закрываешь Искажения, которые другие обходят стороной. Потому что ты единственный, кто сказал мне слово «Каскад» задолго до того, как нити начали рваться.

Я помолчал, оценивая ситуацию. Рамона Рамирес, S-ранговый «Арбитр Последнего Вздоха», способная «приговорить к смерти» бессмертное существо. В прошлой жизни её талант оказался ключом к победе над тварями Каскада, которых нельзя было убить обычными методами. Козырь, который невозможно переоценить.

— Где ты сейчас? — спросил я.

— Аэропорт. Ближайший рейс через четыре часа.

— Бери билет. Я встречу тебя.

— Грасиас, Костя, — в её голосе мелькнула улыбка. — Надеюсь, у тебя есть план.

— У меня всегда есть план.

— Именно поэтому я лечу к тебе, а не к Ригелю.

Связь оборвалась, и я положил телефон на стол, после чего откинулся в кресле и позволил себе улыбнуться, потому что пазл складывался, и все кусочки ложились на нужные места с приятной точностью.

Пусть и в неприятные сроки.

* * *

Через четыре дня мы летели на юго-восток, и салон арендованного грузового борта напоминал военный штаб перед высадкой.

Артём занял место у иллюминатора и изучал карту горного массива, загруженную на планшет. Парень выглядел собраннее, чем когда-либо, губы сжаты, пальцы увеличивали отдельные участки карты с дотошностью человека, который зубрит перед решающим испытанием.

Роман сидел через проход, закинув ноги на рюкзак со снаряжением, и чистил ногти складным ножом, привычка, оставшаяся со времён «Сталь-Корпуса». Его талант «Живой Бастион» делал из него лучший щит в любой группе, и Роман принимал эту роль без лишних вопросов, зная, что его дело стоять впереди.

Лиза Светлова перебирала содержимое медицинской сумки, аккуратно раскладывая зелья, бинты и по отдельным кармашкам. Меч Кардинала Торквемады лежал рядом, в ножнах, обмотанных белой тканью, и Святое Пламя тихо мерцало под её пальцами, когда она прикасалась к рукояти. Паладин команды, единственная, кто относился к каждому рейду как к священному долгу, и это было одновременно её лучшей и самой опасной чертой.

Тамамо устроилась рядом со мной, поджав под себя ноги, и листала модный журнал, купленный в аэропорту.

— Люди двадцать первого века носят ужасную одежду, — констатировала она, разглядывая фотографию какого-то дизайнерского платья. — В эпоху Хэйан это бы посчитали оскорблением эстетики.

— Тебе нравится шёлк за мой счёт. Не жалуйся.

— Мне нравишься ты за свой счёт, — Тамамо перевернула страницу, и золотистые глаза блеснули из-за края журнала. — Шёлк идёт в качестве бонуса.

Артём поперхнулся воздухом и уткнулся в планшет.

— Сосредоточься на карте, — бросил я ему. — Тамамо, убери хвосты, ты снова светишь иллюзией.

Кицунэ хмыкнула и дёрнула плечом, поправляя иллюзию черноволосой девушки, из-за которой на секунду мелькнул золотистый лисий хвост.

А в переднем ряду, у самой кабины пилота, сидела Рамона Рамирес. Тёмные волосы собраны в высокий хвост, карие глаза с золотистыми искрами следили за облаками за иллюминатором. На запястьях блестели браслеты-черепа, «Близнецы Миктлана», и её пальцы рассеянно перебирали гравировку на левом из них, «Поцелуе Смерти», привычный жест, который я заметил ещё в Лондоне.

Она прилетела вчера, и знакомство с командой прошло предсказуемо. Роман пожал ей руку и кивнул, потому что Роман пожимал руку всем и не тратил слова на церемонии. Лиза предложила чай и расспросила о Мексике, потому что Лиза предлагала чай каждому живому существу и заботилась обо всех, включая тех, кого видела впервые. Артём поздоровался коротко и вернулся к планшету. Тамамо окинула Рамону оценивающим взглядом, фыркнула и заявила, что «ещё одна красивая женщина рядом со мной, это уже перебор», после чего Рамона рассмеялась и назвала Тамамо «gatita linda», что означало «красивая кошечка» и заставило кицунэ шипеть от возмущения добрых пять минут.

Я расстелил карту на откидном столике и собрал всех вокруг.

— Гора Хуаго, — начал я. — Искажение, связанное с китайской мифологией. Конкретно, с легендой о Царе Обезьян, Сунь Укуне. Внутри нас ждёт гора Хуагошань, Водяная Завеса, армия обезьяньих духов и, вероятно, сам Царь Обезьян в качестве финального босса.

— Царь Обезьян, — повторила Рамона, и её пальцы перестали перебирать браслет. — Бессмертный?

— По легенде, да. Сунь Укун обрёл бессмертие несколькими способами, каждый из которых делает его неуязвимым к определённому виду смерти. Он ел персики бессмертия, пил эликсир Лао-Цзы, его тело закалено в печи Восьми Триграмм. Убить его обычными методами невозможно.

Рамона посмотрела на свои браслеты и улыбнулась, хищно и понимающе.

— Значит мой талант пригодится.

— Надеюсь, что будет другой способ, но да, ты наш план б.

— Если вы продержите его в пределах моей досягаемости, — Рамона обвела взглядом команду. — Мой талант работает на дистанции зрительного контакта. После активации я теряю много сил и не могу двигаться десять минут.

— Десять минут неподвижной Рамоны в центре боя, — Роман потёр подбородок. — Значит, мне нужно будет держать барьер вокруг неё всё это время.

— Именно, — я кивнул. — Роман, ты личный щит Рамоны. Ни одна обезьяна к ней не прикасается, пока «Смертный Приговор» активен. Лиза, ты рядом с Рамоной, лечишь её и Романа. Артём, готовишься к экстренной эвакуации, если ситуация выйдет из-под контроля. Тамамо…

— Буду красиво жечь обезьян, — кицунэ щёлкнула веером. — Я знаю как все устроено.

— Хвосты и иллюзии. Дезориентация, ложные цели, ослепление. Твоя задача, чтобы обезьяньи духи путались в собственных лапах.

— Мне нравится, — золотистые глаза сверкнули.

— А ты? — спросила Рамона, глядя на меня.

— Я буду делать то, что делаю всегда. Убивать босса.

Самолёт качнулся, входя в зону турбулентности над горным хребтом, и за иллюминаторами проступили пики, укутанные облаками. Где-то среди них, скрытая от человеческих глаз и сканеров, ждала Гора Хуаго.

* * *

Мы высадились на плато, расчищенном ветром до голого камня, на высоте трёх тысяч метров. Воздух был разреженным, холодным и пах хвоей от кедровых лесов, покрывавших склоны ниже. Облака ползли вокруг нас на уровне пояса, и сквозь их разрывы виднелись зелёные долины далеко внизу.

Я достал Осколок Камня, Персик Бессмертия и нефритовую флейту из Арсенала и разложил их на плоском валуне. Три компонента легли рядом, и между ними тут же протянулись нити зеленоватого света, пульсирующие в одном ритме. Карта Всех Дорог развернулась в моём сознании, и яркая точка координат совпала с местом, на котором мы стояли, с точностью до метра.

— Это здесь, — сказал я.

— Я ничего не вижу, — Артём огляделся по сторонам. — Камни, облака, деревья внизу. Где Искажение?

— Оно Запечатанно. Именно поэтому его никто не нашёл. Три компонента, это ключ, который снимает печать.

Я приложил ладонь к Осколку Камня, и Арсенал отозвался вибрацией, передавая энергию трём артефактам одновременно. Зеленоватые нити между ними утолщились, набрали яркость, и Осколок затрясся в моей руке, излучая волну энергии, которая разошлась по плато концентрическими кругами.

Земля содрогнулась. Камни под ногами загудели протяжным басовым звуком, от которого заложило уши и завибрировали зубы. Облака вокруг нас начали закручиваться спиралью, и в центре этой спирали, в двадцати метрах от нашей группы, воздух треснул.

Трещина расширялась медленно, выталкивая из себя золотисто-зелёный свет. Она росла вверх и вбок, раздвигая воздух, и за ней проступал другой мир, зелёные склоны, покрытые персиковыми деревьями в цвету, водопады, низвергающиеся в облака тумана, и вершина горы, уходящая в розовато-золотое небо.

Гора Хуагошань. Гора Цветов и Плодов. Дом Царя Обезьян.

Трещина застыла, сформировав овальный портал высотой в четыре метра и шириной в три. Из него тянуло тёплым влажным воздухом, пропитанным ароматом спелых персиков и цветов, и за этим ароматом пряталась древняя сила, от которой волоски на руках встали дыбом.

Око Бога Знаний вспыхнуло, выводя золотистые строки:

[Искажение «Гора Хуаго» открыто]

[Ранг: S+]

[Тип: Запечатанное Легендарное Искажение]

[Основной Сценарий: «Вызов Царю Обезьян»]

[Предупреждение: внутри действуют законы мифологии Поднебесной. Все существа обладают бессмертием до выполнения условий Сценария]

[Предупреждение: уровень угрозы превышает расчётные параметры. Рекомендуется отступление]

S+. Ранг, который я встречал только дважды: Буян и Вальхалла Ригеля. Искажения, в которых боссы выходили за пределы системы оценки и жили по своим правилам.

Рамона встала рядом со мной и посмотрела на портал. Золотистые искры в её карих глазах вспыхнули ярче, «Смертные Нити» реагировали на близость мощного Искажения, и она прищурилась, вглядываясь во что-то, видимое только ей.

— Там всё живое, — прошептала она. — Деревья и камни светятся нитями жизни, даже вода в водопадах пронизана ими, такими яркими, что режут глаза. И в центре… огромный узел, в котором столько жизни, что хватило бы на тысячу обычных людей.

— Царь Обезьян, — сказал я.

— Dios mio. Как вы собирались убить ЭТО без меня?

— Хороший вопрос. Именно поэтому ты здесь.

Тамамо подошла к порталу, и её ноздри раздулись, втягивая запахи из Искажения. Иллюзия мигнула, золотистые уши проступили сквозь чёрные волосы и навострились вперёд, девять хвостов на секунду развернулись веером за спиной, прежде чем кицунэ спохватилась и убрала их обратно.

— Я чувствую старую магию, — произнесла она, и капризная нотка пропала из её голоса. Восемьсот лет жизни смотрели из золотистых глаз. — Старше Нурарихёна и ёкаев Хэйана. Энергия мира, который существовал до людей.

— Тем интереснее, — я убрал три компонента обратно в Арсенал и повернулся к команде. — Все готовы?

Роман поправил ремни рюкзака и кивнул, молча и коротко. Лиза коснулась рукояти Меча Кардинала Торквемады, и Святое Пламя отозвалось мягким золотым свечением под её ладонью. Артём шагнул ближе к Рамоне, проверяя дистанцию для экстренной телепортации. Тамамо щёлкнула веером и ухмыльнулась.

— Ждёте особого приглашения? — спросил я, и шагнул в портал.

Золотисто-зелёный свет поглотил меня, тёплый, густой, пахнущий персиками и грозой, и последнее, что я увидел перед тем, как реальность сменилась на мифологию, были фигуры моей команды, входящие в свет следом за мной, один за другим, и портал, захлопывающийся за спиной последнего из нас.

Гора Хуаго приняла гостей.