- Опять будет дождь, — сказала Вайра и вошла в кухню.

Симу привстал в постели, посмотрел через открытую дверь на небо и подтвердил:

- Да, будет дождь.

Взяв кувшин, Вайра пошла по тропинке, ведущей к источнику. За хижиной простиралось поле, засажен­ное картофелем и перцем, за полем вздымались огром­ные, величественные горы. Тропинка упиралась в гро­мадную, причудливой формы скалу. Скала напоминала замок, созданный гениальным зодчим — неприступный и суровый, он возвышался над соседними горами. В центре скалы виднелись трещины, которые казались полузакрытыми глазами. Из них тонкими струйками со­чилась прозрачная холодная вода, как слезы, текла она по каменной щеке скалы и падала в большую чашу, образовавшуюся в течение веков. Переливаясь через край, вода бежала дальше по склону.

Индейцы обожествляли источник и называли его Инкавакхана. С древних времен они поклонялись ему. Подходя к источнику, они обязательно приносили дары: мужчины клали горсточку коки в отверстие, выдолблен­ное рядом с чашей, а женщины бросали в воду лесной цветок.

Об этом источнике люди рассказывали легенды. Когда-то, давным-давно, здесь не было воды, не было селений, но неподалеку от скалы проходила дорога, про­ложенная Инкой¹³⁷ [137]. Однажды откуда-то издалека при­шли злые духи, изрыгавшие огонь, они пленили Инка. Один aпу¹³⁸ [138] стал ходить по стране, чтобы собрать золото и серебро для выкупа высокого пленника. Повсюду на­род снимал украшения со стен дворцов и храмов, про­мывал золотой песок, спускался в шахты, чтобы добыть побольше серебра. Нагруженные драгоценными метал­лами караваны один за другим сходились к Кахамарке¹³⁹[139]. С одним из последних прибыл aпу, ведя мно­жество нагруженных золотом и серебром ванаку¹⁴⁰ [140]. По дороге он узнал, что демоны, изрыгавшие огонь, умерт­вили великого вождя. Сраженный горем, aпу пал ниц, умоляя всесильного бога — само сияющее Солнце — на­казать убийц. Но, когда он захотел встать, оказалось, что ноги его не слушаются. С тех пор его уделом были слезы, и солнце не успевало за день высушить их, а по ночам выплывала луна и плакала вместе с апу. Тогда богиня Пачамама, тоже горевавшая о смерти последнего Инка, построила для aпу каменный дворец и сказала ему:

- Сын мой, укройся за высокими стенами и оплакивай своего господина, пока не сгинут демоны, извергающие пламя.

В этом замке и теперь плачет aпу, и слезы его текут по скале. А ванаку, которых он пригнал тогда в Кахамарку, бродят по горам и каждую первую ночь новолу­ния приходят испить чистых слез своего хозяина. Так обычно кончали легенду рассказчики.

Тата Тимуку уверял Вайру, что его отец встретил как-то в горах ванаку, груженного серебром. Понятно, старик попытался овладеть его драгоценной ношей. Он приблизился к ванаку и уже протянул руку, но тот по­чуял опасность и стремительно убежал в горы.

Вайра сорвала цветок ката¹⁴¹[141], благоговейно поцело­вала его и бросила в чашу. Потом она поставила кув­шин под самую широкую струю; брать воду из чаши не разрешалось, чтобы не осквернять владений Вакхи. Возвращаясь, Вайра издали заметила Симу, который с серпом в руке отправился на поиски корма для скота.

Пройдя через картофельное поле, Симу обогнул грядки с бобами, расположенные немного ниже. Среди темной зелени виднелись крупные, мясистые стручки. Наконец он подошел к участку, засеянному овсом. Уча­сток был невелик, и половина овса уже была сжата, поэтому Симу беспокоился, останется ли хоть немного на семена. В эту пору с волами и старой лошаденкой приходилось туго — их целый день держали на привязи, так как ньу Исику запрещал пасти скот в своих владе­ниях, а подножного корма уже не было.

Ветер усилился. Лицо секли холодные струи дождя. Симу заторопился. Равномерными, взмахами он срезал пучки зеленого овса и вязал их в снопы. Затем сложил снопы вместе и скрутил их веревкой. Ноша была тяже­лой, и Симу, покачнувшись, с трудом взвалил ее на плечи. Вдруг ветер донес яростный лай Тильи. Ускорив шаг, Симу поднялся в гору и увидел, что тата Тимуку, заки­нув пончо за плечи, камнями отбивается от яростно пры­гавшей вокруг него собаки.

- Что случилось, татай? — спросил Симу, отгоняя собаку. — Почему ты поднялся в такую рань?

— Не спится мне, Симу...—отвечал старик, жалобно вздыхая.

- Что, опять живот болит?

- Да, немного... Но если бы ты дал мне капельку каньясо, думаю, боль прошла бы.

- Конечно, дам. У меня есть чудесный каньясо.

Дело в том, что Вайра верила в целебные свойства крепкого напитка, и старик превратился в ярого сто­ронника этого лекарства. А тут дождь зарядил. Что же еще делать в такую погоду? Гостя ввели в хижину. Вайра достала из ниши в стене запыленную бутылку, обтерла ее подолом юбки и вручила старику.

- Почти полная!.. — обрадовался тата Тимуку и хлебнул из горлышка.

- Она давно у нас стоит, — сказала, улыбаясь, Вайра. Старик от удовольствия прищелкнул языком. — Нам дала ее одна женщина в обмен на зерно.

- И до сих пор вы к ней не прикоснулись? А меня угощаете... Ну, раз дали, так я ее прикончу.

- Пей, татай, пей, — ласково угощала Вайра.

Тата Тимуку не заставил себя уговаривать. Он глот­нул еще раз, и второй, и третий. Вайра оставила старика завтракать. Скоро мама Катира крикнула из кухни, что лава поспела. Неутомимый ветер бросал о крышу тяже­лые капли дождя. В двери заглянули мокрые физионо­мии Сисы и Пилуку; увидев тату Тимуку, дети смути­лись и повернули было обратно. Маленький Анакилу заплакал в кроватке. Тут мама Катира внесла горшок с лавой. Сиса, расставив на полу деревянные миски, скромно уселась, в уголке. А Пилуку, продолжая стоять в дверях, ревниво наблюдал, как мать раскладывает лаву по мискам, но, боясь, что ему не достанется, про­шмыгнул в угол к сестренке.

- Ну вот, я и вылечился, — сказал тата Тимуку, с аппетитом поглощая кушанье.

После лавы Вайра подала тушеные бобы и большой кусок овечьего сыра. Старик ел за троих, мама Катира не отставала от него. Когда кончили завтракать, тата Ти­муку попросил у Симу мотыгу, закинул ее за плечо, и они отправились в поле. Влажное лицо старика расплы­валось в довольной улыбке.

Идти нужно было далеко. Картофельные поля асьенды раскинулись по ту сторону горы, так что приходилось карабкаться по крутому склону, на котором даже тро­пинки не было. Ноги скользили по мокрому голому камню, путались в цепких стеблях ползучих расте­ний. Когда индейцы добрались до вершины, дождь уже перестал.

Та часть горы, где простирались поля хозяина, вы­глядела совсем по-иному. Здесь не было бесплодных ка­менных глыб. Земля будто укуталась в светло-корич­невый плащ пахоты. Только кое-где виднелись пологие овраги, поросшие густым кустарником, да, как стороже­вые вышки, поднимались к небу мрачные одинокие скалы. Далеко внизу склон переходил в узкую долину. Рядом возвышалась гора, хребет которой был словно перело­ман. Долину изумрудным ковром покрывал колосив­шийся ячмень, повсюду голубели цветы дикой репы. В зелень полей врывались невозделанные клочки ярко- желтой породы.

Окучивание картофеля подходило к концу. Осталось еще несколько участков у самой вершины. Большинство пеонов уже собралось. Сидя на земле в ожидании на­чала работы, они жевали коку, ньу Исику кричал на какого-то пеона, отступавшего под натиском хозяйской лошади. Тата Тимуку ускорил шаг.

- Мы, кажется, немного припозднились, — сказал он с опаской.

Лошадь ньу Исику повалила провинившегося пеона, хозяин осадил ее и, склонившись к земле, схватил ин­дейца за волосы. Быстрый рывок — и пеон опять встал на ноги.

- Становись! — скомандовал Данте-Исидро.

Работники, перестав жевать коку, выстроились в ряд, плечом к плечу. Провинившийся, боясь нового наказа­ния, тоже побежал в строй. Тата Тимуку и Симу все же опоздали. Старику повезло; на его долю достались только ругательства, зато Симу угодил под копыта лошади.

- Чего валяешься? — звонко закричал ньу Исику и тем же испытанным приемом поставил Симу на ноги. Хмурый Симу и тата Тимуку заняли свои места в строю. Молодой хозяин повернулся к шеренге пеонов и, высоко подняв вытянутую правую руку, торжественно провоз­гласил:

- За Боливию!

- За Вулевию! — хором повторили индейцы, и каж­дый пошел к своей борозде.

Данте-Исидро, как мы уже убедились, был челове­ком во многих отношениях выдающимся. В асьенде ни­когда не было такого хозяина — точная копия голливуд­ского ковбоя, от шляпы до сапог. Он обвязывал шею ярким клетчатым платком, а на пояс вешал тяжелый кольт. Его конь, прежде чем пуститься вскачь, обяза­тельно поднимался на дыбы, совсем как кони в приклю­ченческих фильмах. Данте-Исидро стрелял без промаха. Он попадал в летящую птицу. Его любимым занятием было стрелять в подброшенный кверху клубень карто­феля, а потом он швырял его пеонам, чтобы они убеди­лись в меткости хозяина. Не хуже ковбоя владел он лассо, и полудикие индейские лошади служили превос­ходной мишенью для его упражнений. Молодой хозяин или смотрел за пеонами, или сломя голову скакал по го­рам, других дел у него не было.

Доктор Кантито после бесплодных попыток найти подходящего управляющего остановился на любимом сыне. Для Данте-Исидро началась привольная жизнь. Выпивки и табака сколько угодно. Он просыпался с пти­цами. Если ему случалось быть в поле, когда пеоны от­дыхали, он с часами в руках следил, чтобы они не заси­делись. И плохо приходилось тому, кто не принимался вовремя за работу, — его валил на землю хозяйский конь. Та же участь ожидала и тех, кто трудился недостаточно прилежно либо сваливался от усталости или сраженный болезнью. Ньу Исику восстановил повинности, отменен­ные временем или законом, и ввел новые, еще более тя­желые. Доходы от имения возросли, и доктор Кантито с гордостью говорил, что они не уступают доходам с оло­вянных рудников.

Другой особенностью ньу Исику была его способ­ность появляться там, где его не ждали. Если у кого-нибудь из жителей селения кончался корм и он отправ­лялся ночью с серпом в хозяйское поле; если индеец, доведенный голодом до отчаяния, запускал руку в хо­зяйский картофель или рубил дрова в хозяйском лесу, чтобы продать их на рынке, — ньу Исику захватывал несчастных на месте преступления, и их мольбы и слезы - никогда не смягчали его сердце. У ньу Исику были свои меры наказания. Так как в большинстве случаев провинившиеся работали в асьенде, то для возмещения убыт­ков, причиненных хозяину, их жены и дочери должны были трудиться на него до тех пор, пока трудом своим не искупят преступления.

Являясь полновластным господином имения, ньу Исику не любил, чтобы его пеоны обращались за по­мощью к коррехидору. По воскресеньям он лично раз­бирал их жалобы. Желая придать церемонии официаль­ный характер, молодой хозяин усаживался за массивный стол, на котором стояло распятие с двумя свечами по бокам. Свечи зажигались, как только ньу Исику при­ступал к разбору жалобы, и гасились после оглашения приговора. Приговор был окончательным и обжалова­нию не подлежал. Если кто-нибудь пытался возражать, он тут же получал умелый удар в челюсть.

Тата Тимуку никак не мог разделаться с первой бо­роздой. Ноги дрожали и подкашивались, руки с трудом поднимали мотыгу. Боли в животе стали еще сильней, чем утром, и тата Тимуку решил, что ему так плохо потому, что он не успел пожевать коки. Они опоздали сегодня, до того ли было... Только бы скорее перерыв, тогда ему сразу полегчает, в этом старик не сомневался. А теперь надо работать изо всех сил, чтобы хоть немного догнать остальных. Он с трудом дотянул до перерыва, набил рот кокой и начал жадно жевать, переворачивая ее языком, чтобы выделялось больше сока. Отдохнув, он почувствовал себя увереннее. Однако боль не проходила, с каждой минутой она усиливалась, на лбу вы­ступил холодный Пот. Силы оставили старика, он вы­ронил мотыгу и опустился на землю. Ньу Исику, неко­торое время уже наблюдавший за старым пеоном, при­шпорил коня. Стремительно подскакав к тате Тимуку, хозяин не смог сдержать коня, и тот передними ногами встал на грудь старику. Индеец потерял сознание, и, когда хозяин, прибегнув к своему излюбленному спо­собу, схватил его за волосы, он упал на борозду без малейших признаков жизни. Пеоны продолжали ра­ботать, будто не видели происходившего. Они зна­ли, что прийти на помощь другу и даже просто посмо­треть в его сторону значило навлечь на себя гнев хозяина,

- Смотрите-ка, кажется, эта неженка подыхает! — ироническая улыбка искривила губы Данте-Исидро.

Тата Тимуку дышал хрипло и прерывисто, у него не было сил пошевелиться. Изредка из его рта вырывался еле слышный стон. Ньу Исику подозвал четверых пео­нов и приказал им отнести старика домой. Они сходили в ущелье, нарубили веток, сняли со старика пончо и соорудили носилки.

Пеоны стали спускаться с горы, носилки раскачива­лись в такт их нестройным шагам, и тата Тимуку от­крыл глаза. Он опять ощутил режущую мучитель­ную боль в животе, его ноги свела судорога. Старик тихо застонал, не разжимая зубов.

Дома несчастному не стало легче, не помогли ему и лекарства Вайры. Казалось, от них он почувствовал себя еще хуже. К вечеру родственники старика решили пригласить ханпири — последнее, что они могли сделать для больного. Но и ханпири оказался бессильным. Тата Тимуку больше не стонал и не жаловался, и, прежде чем взошло солнце, Вайра закрыла ему глаза и скрестила руки на груди. Мама Томаса проплакала всю ночь, а когда увидела, что муж перестал дышать, упала на его тело, долго и безутешно рыдая.

Утром около покойника собрались родственники и соседи. Пришел и Симу. Женщины горючими слезами орошали уже остывший труп старика. Мужчины сидели вдоль стены на корточках и вспоминали жизнь покой­ного, особенно много они говорили о несчастье, погу­бившем старика. Во всех подробностях очевидцы рас­сказывали, как ньу Исику налетел на тату Тимуку и растоптал его своим конем. Кто-то предположил, что именно поэтому и скончался тата Тимуку... Да разве не случилось то же самое и с татой Лукасу?