Скотный двор находился за господским домом. Док­тор Кантито закупал породистых коров и быков целыми партиями на ярмарках в Ла-Пасе. Стадо насчитывало около ста коров и шесть производителей. Данте-Исидро обычно приходил на скотный двор, когда доили коров, его забавляла борьба между телятами и пеонами, кото­рая завязывалась в это время. Телята рвались к мате­ринскому вымени, а пеоны отталкивали их.

- Вот проклятые! — ругались пеоны, шлепая телят по влажным мордочкам.

- My-y-y — жалобно мычали в ответ малыши.

А глупые коровы равнодушно взирали на муки своих детей.

Как-то управляющий с озабоченным видом задер­жался у одного стойла. Он испытующе оглядел корову со всех сторон.

- Еще вчера я заметил, — проговорил он, не сводя глаз с коровы, — что она готова, Тапачаки! — позвал управляющий.

Индеец подбежал к нему.

- Не видишь, что ей бык нужен? Зачем только вас здесь держат? Не могу же я разрываться на части, чтобы за всем усмотреть!

Хотя виденное на скотном дворе не заинтересовало юношу, но сохранилось в каком-то уголке памяти и на­стойчиво стучало в двери сознания Данте-Исидро. Его стали тревожить непонятные сны.

Вскоре произошел случай, поразивший Данте-Исидро. Было уже за полночь, но ему не спалось. Неожиданно тишину погруженного в сон дома прорезал женский крик. Он прозвучал опять и опять. Данте-Исидро вско­чил. Что такое? Может быть, это начало какого-нибудь необычайного приключения? Юноша выбежал в коридор. Вопли, сопровождавшиеся бормотанием и не­внятными проклятиями, доносились из кухни. Он бро­сился туда, забыв обо всех полицейских романах, но споткнулся и упал. Пока он поднимался, дверь кухни скрипнула, чья-то тень мелькнула и растворилась в тем­ноте. Из кухни все еще раздавался приглушенный жен­ский плач. Данте-Исидро чиркнул спичкой и увидел митани¹³⁶ [136].

- В чем дело? — спросил он.

- Твой управляющий, ниньуй, хотел меня изнаси­ловать...

— Вот гнусная тварь! Я покажу этой жирной свинье!..

Задыхаясь от бешенства, Данте-Исидро вернулся к себе. Он так и не заснул в ту ночь, ожидая утра, чтобы расправиться с негодяем. Едва рассвело, как Данте-Исидро уже был на ногах.

- Что ты делал ночью на кухне, сволочь? — грозно спросил он управляющего.

- Кто, сеньоритой? Я? На кухне? Я с вечера не выходил из дому. Вот и жена может подтвердить...

- Ты врешь!

- Я не вру, ньу Исикуй! Клянусь всеми святыми! Пусть я умру на этом месте!

Данте-Исидро приказал позвать митани. Она пришла, дрожа от страха, низко опустив голову. Управляющий, не мигая, уставился на нее своими зелеными кошачьими глазами. На все вопросы молодого хозяина служанка отвечала молчанием. Тогда он решил привести ее в чув­ство и залепил ей пощечину.

— Это был не он, ниньуй... — пролепетала она,

- Почему же вчера ты говорила, что он?

- Я ошиблась, ниньуй...

— Вот видите, ньу Исикуй, — вставил управляю­щий. — Эти грязные индейцы всегда рады оклеветать меня.

Чтобы немного успокоиться, Данте-Исидро отправился в горы. Он карабкался на высокую вершину, пока не выбился из сил. Каменные гиганты безмолвно об­ступили юношу. Но крик женщины не замолкал в его ушах. Конечно, он свалял дурака. Надо было неслышно подкрасться к двери в кухню, тогда бы он поймал эту скотину на месте преступления... Тогда бы он от него не ушел...

Стоял ясный весенний день. Горный воздух, как вино, ударял в голову, и Данте-Исидро чувствовал, что где-то в тайниках его существа растет непонятное и мучитель­ное желание. Оно звало его куда-то, куда-то неудержимо влекло. Он уже не был мальчишкой и понимал, что ему нужна женщина, но здесь, в этой глуши, куда его за­гнали, их не было, ибо грязных индианок он не считал за женщин. Они не волновали его. Ах, если бы его от­пустили в город хотя бы на неделю.

Бежали дни, желание росло, становилось все неот­ступнее, юноша уже ни о чем другом не мог думать. Он мечтал о женщинах, о роскошных красавицах, герои­нях голливудских фильмов и детективных романов. Воображение рисовало запутанные любовные похождения с этими красавицами, где главная роль всегда принад­лежала ему. Однако вскоре он убедился, что его позна­ния об отношениях между мужчиной и женщиной весьма поверхностны. Правда, ему приходилось кое-что наблю­дать, но он был лишь зрителем и еще не испытал ощущения, которое дает обладание женщиной. Он сго­рал от любопытства, неумолимо толкавшего его к жен­щине. Но вот проклятье! В этой глуши и женщин-то нет, разве только жена управляющего. А индианки? Он тут же отбрасывал эту мысль. Он принадлежал к дру­гому, цивилизованному миру, в жилах его текла благо­родная кровь, у него были иные привычки. Родителя твердили ему об этом буквально с колыбели. Однако его мучения становились непереносимыми, и инстинкт побе­дил наставления родителей. В конце концов жена управ­ляющего не так уж дурна, хотя и толстовата. Она была беременна, но когда проходила мимо юноши, тот, каза­лось, слышал молчаливый призыв ее тела. Данте-Исидро стал чаще попадаться ей на глаза. С утра, едва ее муж уезжал на поля, и до вечера он не отходил от нее. Он, не умолкая, болтал о ковбоях и сыщиках, рассказывал о необыкновенных приключениях. Но как только пере­ходил к действиям, наталкивался на полное непонимание и испуг.

Однажды, будто желая помочь молодому хозяину, управляющий уехал в город на несколько дней. Данте-Исидро разработал план ночной атаки. В первую ночь дверь в спальню оказалась запертой изнутри. На следую­щую он обнаружил, что окно приоткрыто. Он влез на подоконник и, подбадривая себя, спрыгнул в комнату. Жена управляющего подняла страшный визг, сзывая слуг на помощь. Данте-Исидро проворно выскочил в окно, и, хотя никто из слуг его не видел, он больше ни разу не подошел к глупой толстухе.

После этой неудачи Данте-Исидро, позабыв о своем превосходстве, начал думать о митани. Днем она была занята сотней дел: хлопотала по дому, помогала чоле, стирала, готовила. Значит, оставалась ночь... Но и на этот раз дверь была заперта изнутри и окно тоже. Опять поражение! Наутро он пошел в горы, раздосадованный преследовавшим его невезением. Назавтра Данте-Исидро опять был в горах и повстречал там девочку индианку лет двенадцати, она пасла овец. «Эта от меня не уде­рет», — сказал он себе. Напрасно девочка надрывалась в плаче, призывая на помощь святых, напрасно умоляла пощадить ее. Ее нежное, еще детское тело судорожно вздрагивало... Некоторое время спустя молодой хозяин ушел, он походил на ястреба, пресытившегося своей до­бычей.

Вечером господский дом огласился жалобными сто­нами. Семья пастушки заполнила кухню. Женщины, за­хлебываясь в слезах, кричали, что девочке нет еще и двенадцати и что они оставили ее в очень тяжелом состоянии. Мужчины с мрачными, словно высеченными из гранита лицами, прислонившись к стене, молча же­вали коку, не поднимая глаз от земли. К чему слова? В плаче женщины звучало проклятие, а молчание мужчин, которому они научились за четыре века беспросветных унижений, было немым призывом к мести. Молодой насильник не первым совершил свое страшное престу­пление, ставшее для индейцев символом слепого могу­щества белых.

Сначала Данте-Исидро испугался. У него мелькнула мысль, что эти люди пришли его убить. Их было много, а он один. Он заперся у себя и обливался холодным потом каждый раз, когда стучали в дверь, но поняв, что дальше жалоб они не пойдут, юноша схватил хлыст, повернул ключ и сильным ударом ноги распахнул дверь в кухню.

- Что тут за вой? Умер кто-нибудь?

- Никто не умер, папасуй, — залепетала какая-то старуха. — Но девочка... С ней несчастье...

- Какая еще девочка? Какое несчастье? Убирай­тесь-ка вы к дьяволу!

Он взмахнул кнутом, и индейцы, преследуемые уда­рами молодого хозяина, покинули кухню.

Приключение с пастушкой оставило у Данте-Исидро чувство какой-то неудовлетворенности, которое станови­лось день ото дня острее, словно юношу только раздраз­нили заманчивыми обещаниями. Он жаждал полного, всепоглощающего наслаждения, которое овладеет им без остатка, даст наконец ощущение покоя, пресытит. И Данте-Исидро бросился на поиски. Но пастушки отнюдь не походили на спокойных самок вискачей. Они чуяли опасность издалека и исчезали в горах, едва завидев молодого хозяина. Но он был не из тех, кто отступает перед трудностями. Он раздобыл бинокль и, вооружив­шись им, целыми днями изучал места, где пасутся овцы. Наконец ему удалось обнаружить уединенное место, куда два дня подряд пригоняла овец какая-то девочка. На третий день он до рассвета отправился в горы, гонимый неуемным желанием. Какая удача! Он наткнулся на пе­щеру, вход в которую был закрыт кустарником. В пе­щере можно было спрятаться и выжидать сколько угодно. Вскоре невдалеке раздалось тихое блеяние. Потом пока­зались первые овцы, карабкавшиеся в гору. Ньу Исику дрожал от нетерпения, у него пересохло во рту. Вот по­слышалось пение еще невидимой пастушки. Ветер отно­сил ее голос, и иногда ему начинало казаться, что она удаляется, но он заставлял себя ждать. И вот он увидел ее сквозь ветви кустарника. Она села около самого входа в пещеру и принялась складывать пирамиду из камеш­ков. Пора! Девочка упала, не издав ни единого звука, даже не пытаясь защититься, и затихла, словно ягненок в лапах лисы. Но тут откуда ни возьмись вылетел гро­мадный лохматый пес, стороживший отару, и, не теряя времени, вцепился зубами в ляжку молодого негодяя. Так печально окончилась и эта авантюра Данте-Иси­дро. Мрачнее тучи возвратился он домой. Хорошо хоть вечером, как в первый раз, не заявились индейцы. Однако с тех пор даже в бинокль он не мог обнаружить в горах ни одной пастушки.

Хмурый и унылый слонялся Данте-Исидро по двору. Но вот в доме появилась красивая и молоденькая митани. Данте-Исидро решил встать на путь обольщения. Он опутывал девушку паутиной лести и комплиментов. Сначала она будто не понимала, чего он от нее хочет, а когда он стал настойчивее, оказала неожиданное со­противление.

Прошла неделя. Данте-Исидро изменил тактику. Он осыпал подарками родителей девушки, уже старых, ни­когда не знавших отдыха индейцев. Наконец молодой хозяин предложил нечто неслыханное: он освободит их от всех работ в асьенде, если Робуста останется у него в доме кухаркой.

- Одна Робуста может мне угодить, — уговаривал он стариков. — Другие митани кормят меня, как со­баку.

У девушки был жених, но, желая облегчить жизнь родителей, она ему отказала и осталась в господском доме.

Первое время молодой хозяин был с ней очень ласков. Но потом он резко переменился, стал грубым и цинич­ным. Он приставал к ней даже днем, а по ночам пугал ее своим бесстыдством. Девушка была не в силах пере­носить унижения, она начинала отчаянно рыдать. Тогда он в бешенстве бросался на нее и зверски избивал. Однажды Робуста узнала, что ее отца снова заставили работать; когда они ложились спать, она, собравшись с духом, спросила, правда ли это.

- Ну да, — ответил он. — Так я приказал. Ты ду­маешь, если я с тобой сплю, так ты не должна платить за то, что жрешь мой хлеб?

- Ах, так! — с внезапной смелостью сказала Робуста. — Тогда поищи суку под стать себе. Меня рвет от тебя! Пусть я грязная индианка, но ты в сто раз грязнее меня!..

Эти слова не очень разозлили Данте-Исидро, но, чтобы образумить взбесившуюся девку, он нанес ей не­сколько умелых ударов, которыми славился когда-то. Ро­буста без чувств упала на кровать. Им овладело желание раздеть ее. Он никогда не видел Робусту обнаженной. Прекрасное, дивное, ослепительно-чистое, смуглое тело. Она пришла в себя и, как львица, бросилась на своего палача. Напрасно! Сильный удар опять свалил ее с ног. Тогда он схватил кнут. Тело девушки покрылось крово­точившими рубцами. Несчастная не двигалась. От ее кожи исходил одуряющий запах крови, от которого опья­нел Данте-Исидро. Он почувствовал, как его охватывает низменное желание, и, дрожащими руками сбросив с себя одежду, накинулся на жертву. Когда Робуста очнулась и поняла, что над ней было совершено самое гнусное насилие, она схватила юбку и метнулась к двери.

- Эта юбка не твоя, она сшита на мои деньги... — услышала она угрожающий голос Данте-Исидро.

Робуста закуталась в темный плащ ночи и вышла на дорогу, ведущую к родной хижине.

Немного спустя, в день рождения сына, асьенду посе­тил доктор Кантито. Он привез великолепные подарки: чистокровного андалузского коня с серебряной сбруей, полный костюм ковбоя — точно такой, какой носят гол­ливудские красавцы, пистолет с запасом патронов, ящик полицейских романов и фалангистский билет.

- Мне сообщили, что ты хорошо вел себя все это время, — сказал доктор Кантито. — Я приехал поздра­вить тебя и привез тебе подарки. Возможно, ты оста­нешься хозяином в этой асьенде... Нашего управляющего надо уволить, он слишком много ворует. Недавно он купил себе в городе прекрасный дом. Я не хочу больше дер­жать его...

Данте-Исидро исполнилось девятнадцать лет, и срок его добровольной ссылки подходил к концу, однако отец заявил тоном, не допускавшим возражений:

- Тебе не следует возвращаться в город, сынок.

Участь, которой не избегли многие в асьенде "Ла Конкордия"

Легкий утренний ветер неслышно пробежал под на­весом, как первое дыхание пробуждавшегося дня. Сквозь окно, разгоняя ночные тени, в домик пробивались блед­ные солнечные лучи. Во дворе отчаянно закричал петух, отвечая на боевой призыв далекого соперника. В загоне, проснувшись, дружно заблеяли овцы, со стороны ущелья доносилось веселое щебетание птиц, засевших в зарослях кустарника.

Вайра одевалась, напевая что-то себе под нос.

Наступившие холода и пронзительные ветры заста­вили ее сменить короткое городское платье и тонкую шаль на байковую длинную юбку и толстую льихлью. Теперь она ничем не отличалась от женщин селения. Вайра, как и они, покрывала голову широким плат­ком, наподобие капюшона, и, отказавшись от туфель на высоких каблуках, носила охотас из прочной бычьей кожи.

Дети еще крепко спали в своем углу, а Симу уже проснулся и сладко потягивался в постели. Вайра от­крыла дверь. Утро выдалось на редкость тихое и свежее. Обычно холодный ветер хлестал лицо, как кнут, который гонит на тяжелую работу. А сегодня он теплый и ласко­вый, словно добрый хозяин. Впрочем, небо по-прежнему было сплошь закрыто тяжелыми облаками, покоивши­мися на снежных вершинах. По долине медленно, будто во сне, плыл голубовато-белый туман. Навстречу Вайре, приветливо повизгивая, выскочила лохматая Тилья.