Подобные насмешки окончательно лишали Кан­тито самообладания. Он выкрикивал что-то бессмыслен­ное, швырял в обидчиков камнями, а потом, рыдая, бе­жал жаловаться отцу. Надо сказать, что и Ботадо Кантито старший не оставался равнодушным к выходкам нагле­цов, и, если дрянные мальчишки учились в школе, он отправлялся к директору и в самых решительных выра­жениях требовал их немедленного исключения; если же маленькие негодяи не учились, он обращался в полицию. Был даже случай, когда он подал в суд.

Но не всегда Кантито одерживал победу. Иной раз мальчишки, окружив его тесным кольцом, бросали ему в лицо оскорбления одно гнуснее другого, пока он не начинал реветь, а потом бежали за ним следом, выкри­кивая ехидные шуточки.

Кантито младший горько сетовал на свою судьбу. Происхождение деда он считал несмываемым позором не только для семьи, но и для себя лично, словно он, Кан­тито, совершил тяжкое преступление. Одна лишь мысль об этом лишала его аппетита и сна. Почему жизнь обо­шлась с ним так несправедливо? Ведь могли же у него быть вполне приличные предки. Он не требователен: пусть бы его дед происходил из средней, зажи­точной семьи, был бы землевладельцем, например. Он хотел, чтобы его отец не носил черной куртки и этой проклятой фамилии, чтобы он был адвокатом или инженером.

Иной раз его мысли покидали горькую действитель­ность и уносились вдаль, туда, где нет обид и огорчений, которыми так богата жизнь. Тогда он переделывал на свой манер услышанную где-нибудь сказку и превращал отца в короля, мать в королеву, сестер в инфант, а сам становился благородным принцем. Он видел себя бешено мчащимся на лихом скакуне, рассекающем голубые про­сторы неба в поисках таинственного звездного замка, подвалы которого хранят бесчисленные сокровища. Ино­гда необузданная фантазия нашептывала ему, что басни об их семействе продиктованы завистью. Разве не при­ходилось ему неоднократно слышать разговоры домашних о том, что все ненавидят их, потому что завидуют их богатству? Нет, его дед не был кожевником, а тем более подкидышем, он происходил из благородной семьи... И перед глазами юного Кантито вставал образ деда с яс­ным лицом, обрамленным длинной бородой, образ, пол­ный мужества и достоинства. Однажды Кантито, вооду­шевленный мечтами, рассказал товарищам во время пе­ремены о деде и прибавил:

- У нас в семье хранится его портрет.

Но кто-то из мальчишек тут же изрек очередную па­кость, и бедный Кантито залился слезами...

Идти с матерью по улицам города было для него настоящей пыткой. Он весь покрывался холодным потом от страха встретить одноклассников и мысленно молил всех святых, чтобы никто из ребят не попался навстречу. Если же святые оставались глухими к его мольбам и посылали ему навстречу кого-нибудь из одноклассников, и тот потом отпускал шуточки по поводу юбки его ма­тери, Кантито, не моргнув, заявлял:

— Это была наша служанка. Моя мать не носит та­ких пестрых юбок.

Он решил повлиять на мать, чтобы она отказалась от компрометировавших его простонародных привычек, и обратился за помощью к сестрам. Те поддержали Кан­тито. Сами они учились в Американском институте и одевались, как подобает благородным девушкам, так пусть и родители выглядят прилично. В первую очередь они атаковали отца, требуя, чтобы он снял старомодную короткую куртку. Старик оказался понятливым и уже через неделю вышел из дому в современном хорошо сши­том костюме, выгодно менявшем его внешность, а следо­вательно, и положение в обществе. Однако в матери, когда они обратились к ней с подобной просьбой, заго­ворили сила традиции и гордость чолы. Она с негодо­ванием отвергла предложение детей.

- Я не хочу выглядеть, как ньякай нинья¹²⁶ [126], — ска­зала она. — Я чола и останусь чолой до гроба!

Но дочери не сдавались и устраивали ей такие кон­церты, что она скрепя сердце рассталась с тканями невероятно пестрых расцветок, из которых чолы шьют себе юбки, и сменила их на тонкую шерсть нежных то­нов, какую предпочитают изысканные дамы. Это было известным достижением, хотя новые туалеты сеньоры Ботадо вызывали иронические улыбки у жителей квар­тала.

Достигнув возраста, когда у молодых людей режутся зубы мудрости, Ботадо Кантито, казалось, стал более уравновешенным. Однако его фантазия оставалась по-прежнему пылкой. Книги и кино неудержимо влекли его. Вымышленные герои сказок сменились теперь ге­роями романов и истории. Чтение биографий великих людей сделалось его любимым занятием. Если отец отка­зывал ему в приобретении новых книг, он шел в город­скую библиотеку; если ему не давали денег на кино, он проникал туда без билета. Под влиянием чтения в нем зарождалась наклонность к литературному творчеству, он любил придумывать героев, сталкивать их в острых конфликтах, изобретать сложные, запутанные сюжеты и интриги. Но особенно ему удалась написанная в старина ном стиле биография прапрадеда, начинавшаяся с ро­ждения под сенью дворянского герба и кончавшаяся героической смертью предка в Пятилетней войне¹²⁷[127].

И если теперь при нем проезжались насчет Подки­дыша, Кантито всего передергивало, и лицо его искажа­лось лютой ненавистью.

Увлечение литературой быстро перешло во всепогло­щающую страсть к поэзии. Он смаковал стихи, как са­мые утонченные кушанья, его библиотека пополнялась произведениями все новых и новых поэтов. Он исписывал стихами толстые альбомы, вырезал их из газет и журна­лов и, если находил на улице клочок бумаги с каким-нибудь стихотворением, подбирал затоптанную бумажку и бережно, как драгоценность, прятал в карманы. Неуди­вительно, что при такой любви к поэзии он вскоре почувствовал, что в нем рождается поэт. Да, у него в груди тоже билось благородное и отзывчивое сердце. Однажды в книжном магазине ему попалась книга под названием «Как научиться слагать стихи». Кантито не­медленно купил ее. Книга словно для него была напи­сана. Дни и ночи он изучал тайны стихосложения, в ре­зультате чего появилась поэма, которую он тотчас же прочитал сестрам. Они наградили его аплодисментами. Затем он иногда читал свои стихи на переменах в кол­ледже, и товарищи стали смотреть на него иными гла­зами, считая его существом необыкновенным, ведь не каждый может сочинять стихи, Ботадо Кантито Младший вызывал восхищение не только в среде сверстников, но и у преподавателей. Как-то к празднику ему поручили написать стихи, которые воспевали бы память героев прошлого.

Окончив колледж, Кантито поступил в университет на юридический факультет. Но покрытые пылью ко­дексы и своды законов не интересовали его.

- Здесь я только зря время провожу, — говорил он приятелям. — Я хочу стать поэтом.

Он мечтал о музах, посвящая пламенные строки каждой из них. Он мечтал о времени, когда все будут зачитываться его стихами, учить их наизусть, мечтал, как издательства и журналы. будут оспаривать друг у друга право напечатать его творения. Он видел моло­дых: читательниц из аристократических семейств, пла­чущих над его стихами и посылающих ему восторженные письма, полные преклонения и даже любви. Да, он счи­тал, что время его наступило, пора, пора! Кантито пере­писал свои наиболее удачные стихотворения и послал в редакции всех городских журналов, ни одно не было опубликовано.

— Это ничего не значит, — сказал он сестрам. — Просто они меня не понимают.

Когда был объявлен конкурс на лучшую поэму, Кан­тито долго, терпеливо и вдохновенно трудился, но пре­мии не получил. Однако неудача его не обескуражила.

- Рано или поздно я завоюю мир, — повторял он.

Ни один конкурс на лучшее стихотворение не обхо­дился без его участия, но жюри ни разу не признало его победителем.

Как-то прогуливаясь по улицам соседнего квар­тала, Кантито встретил музу. Она была смуглой девушкой из плоти и крови, но ему она показалась чудесным воплощением Эрато¹²⁸ [128]. Никогда еще юный поэт не видел женщины столь прекрасной и в то же время так бедно одетой. Кантито с первого взгляда влюбился в нее с пыл­костью, на которую были способны лишь поэты тех вре­мен. Он хранил ее чистый образ в своем сердце, и ни разу туда не проникло низменное чувство или земное же­лание. Он бредил ею и воспевал свою богиню в бесчис­ленных стихах. Два раза в день он навещал ее, и бед­ность, в которой жил его ангел, только усиливала любовь юноши. Он помогал девушке чем мог, он не останавли­вался даже перед тем, чтобы красть по мелочам у роди­телей.

В тот вечер, когда он решился просить ее руки, у дома возлюбленной его встретила толпа. Девушка лежала на кровати без малейших признаков жизни. Никогда потом Кантито не переживал удара столь неожиданного и столь жестокого. Он пришел в себя, когда девушку уже укла­дывали в белый гроб. Кантито проливал горькие слезы, но это не помешало ему создать превосходную элегию. «Кто убил ее? — спрашивал себя юноша. — Почему, зачем она умерла?..» И только на следующий день газеты от­ветили ему. Несчастная отравилась. Тоном благодушного сострадания сообщалось, что некий молодой человек из высшего общества соблазнил ее и бросил, когда она за­беременела. Газетные строки заплясали перед глазами поэта, он чуть не потерял сознание, отчаяние и ненависть овладели юношей. Будь проклят соблазнитель, растоп­тавший молодость и красоту его богини! Он не успо­коился, пока не написал взволнованную, идущую из са­мого сердца элегию.

На этот раз он узнал успех. Его элегия была опу­бликована во многих газетах на самом видном месте.

Появление элегии в печати доставило ему невырази­мое наслаждение и не только потому, что он мог сколько угодно любоваться своим творением и своим именем, на­бранным жирным шрифтом, но прежде всего потому, что получил надушенное тонкими духами письмо от неизве­стной женщины. «Наконец-то, наконец-то осуще­ствляются мои мечты», — взволнованно шептал Кантито. Незнакомка писала, как тронула ее искренность его чувств, глубина его переживаний. Сделав несколько лест­ных комплиментов совершенству формы, она заканчивала письмо заманчивым приглашением. Кантито не сомне­вался, что ему пишет красивая женщина, молодая и романтичная, которая часто являлась в его юношеских снах, поэтому в назначенный день он минута в минуту пришел к дверям старого особняка. Просторный дом был обставлен с необыкновенной пышностью, роскошная мебель и тяжелые шторы показались Кантито великолеп­ными. Да, это, безусловно, первая ступень лестницы, по которой он пойдет к славе, а может быть, и к любви. Однако вместо красавицы, которой он собирался «сердце, как коврик, под ноги бросить», к нему вышла изящная, со вкусом одетая дама отнюдь не первой молодости, и красавицей ее никак нельзя было назвать.

Впрочем, первое неприятное впечатление скоро из­гладилось благодаря светским манерам дамы и ее уме­нию поддерживать беседу. Дама оказалась очень раз­витой и начитанной, она хорошо разбиралась в поэзии, едва ли не лучше, чем сам начинающий поэт. Она при­зналась, что ей надоели слезливые романтики, зато восхищалась Рубеном Дарио, Нерво, Хименесом и другими модными авторами. Но больше всего она любила французов. Бодлер, Банвиль, Верлен!.. Помните «Бедную Ли­лиан» и «Осеннюю песню»? Кантито внимательно слушал ее и не переставал удивляться, что под такой непривлекательной внешностью кроется поистине пре­красная душа. Прощаясь, она сказала своим мелодич­ным голосом:

- Приходите поскорей, сеньор поэт, и не забудьте принести свои стихи.

Эти слова целую неделю звучали в его ушах. Он сгорал от нетерпения познакомить ее со своими неиздан­ными творениями, которые, после того как он окончил Американский институт, некому было показывать. Това­рищи юристы были далеки от поэзии и ничего не пони­мали в стихах. Он выждал неделю — срок, по его мнению, вполне достаточный — и отправился к новой знакомой.

«Таинственная нимфа», как он восхищенно называл про себя даму, приняла его с той же простотой и непри­нужденностью, что и в первый раз. Из вежливости он не­которое время поговорил о французских поэтах, а затем начал читать свои стихи. Дама пришла в восторг, она дала блестящую оценку каждому стихотворению. Все, все без исключения были превосходно написаны и безу­словно интересны.

Молодой Кантито имел все основания гордиться своим новым другом. И если он любил когда-то поговорить о подвигах своих предков, то теперь единственной темой его разговоров стала эта необыкновенная женщина. Правда, его несколько смущало ее неблагозвучное имя — Марселина Атанасия, он находил его недостаточно поэ­тичным. Она была достойна имени более музыкального и изысканного, в его устах она превратилась в Марсель Атала.

Вечерние визиты в пустынный особняк очень скоро вошли у Кантито в привычку. Он не знал большего удо­вольствия, чем называть ее другом, этим нежным и вол­нующим словом. Несколько пугала поэта мысль о зна­комстве с матерью Марсель Атала — старой вдовой, придерживавшейся крайне консервативных взглядов и с глубочайшим презрением относившейся к выскочкам без рода и без грамоты о дворянстве. Пылкое вообра­жение поэта наделило старуху чертами необычными, для него она была персонажем из древнего сказания. Он за­ранее проникся к ней уважением, поскольку все еще не был представлен, и участил визиты к дочери, которые становились раз от разу длинней.

- Почему вы до сих пор не посвятили мне стихов? — спросила однажды вечером Марсель Атала.

Юноша смутился. Он, правда, восхищался своей Таин­ственной нимфой, но ему и в голову никогда не прихо­дило воспевать ее в стихах. Тем не менее он счел необхо­димым ответить:

- Сеньорита, только скромность удерживала меня...

Но когда Кантито взялся за перо, он почувствовал себя в весьма затруднительном положении. Разве можно говорить о молодости и красоте женщине, лишенной этих достоинств? Он написал стихотворение, восхваляв­шее ее ум и благородство, но оно вышло натянутым, и юноша разорвал его в клочья. После долгих и мучитель­ных поисков темы Кантито все же запутался в любов­ных сетях; надо сказать, что нежные чувства всегда вдохновляли его перо.

Хотя намеки на страсть и были легче утреннего зе­фира, однако, прочитав стихотворение, Марсель Атала затрепетала, словно над нею распростерлись крылья ар­хангела Гавриила. Таинственная нимфа залилась крас­кой, вся вспыхнула, но все же пролепетала: