Известие об исцелении таты Тимуку не только об­летело все хижины селения, но и проникло за его пределы. Оказывается, Митмаяна была не такой уж плохой, а они-то ее ругали! И кто это распустил про нее такие неспра­ведливые слухи? Нехорошо получилось, очень нехо­рошо...

В селении проживало около двухсот человек, и не проходило недели, чтобы в какой-нибудь хижине не было больного. Особенно часто хворали дети. Ханпири не всегда мог справиться с болезнью: если заболевал чело­век молодой и полный сил, заклинания обычно помогали, но старикам и детям они чаще всего не приносили пользы. Раньше и сами больные и их родственники покорялись судьбе, однако с тех пор как Митмаяна вылечила такого глубокого старика, как тата Тимуку, ее звали к больным старикам и детям охотнее, чем ханпири. Всем очень нра­вилось, что Митмаяна не только лечила, но и очень вни­мательно относилась к больным. Она не кричала на них, как ханпири, и никогда не требовала платы вперед. Зато, когда после ее лекарств больной выздоравливал, благодарные родственники сами приносили ей, кто что мог; кто дюжину яиц, кто курицу, а кто и ягненка...

Подобно лучу утреннего солнца, который, продираясь сквозь густые заросли, проникает на дно мрачного ущелья, Вайра все глубже входила в сердца жителей селения. Не только ее весьма поверхностные познания в медицине, но прежде всего большой жизненный опыт приносили людям ощутимую пользу. Вайра стояла неиз­меримо выше бедных обитателей Пуны, и они вскоре прониклись глубоким уважением к ней.

Вайра тоже очень изменилась, стала общительнее. По вечерам или во время лечения она охотно рассказы­вала все, что знала о жизни в долине и в городе. Свои рассказы она пересыпала остроумными шутками, но было в них и такое, что заставляло людей призаду­маться. Несмотря на молодость Вайры, даже мужчины часто обращались к ней за советом по хозяйству или по семейным делам, а уж о женщинах и говорить нечего. Так росло влияние Вайры. Особенно важным было то, что она умела читать, писать и свободно говорить на юрах сими¹²⁴[124]. Не раз это помогало индейцам при пере­говорах с хозяевами асьенды. Поэтому не удивительно, что пеоны стали относиться к Вайре не только с уваже­нием, но почитали ее за существо высшее и необыкно­венное. Однако прозвище Митмаяна за ней сохранилось, хотя и приобрело уже не пренебрежительный, а почти­тельный смысл.

И здесь, в селении, Вайра не оставила своей мечты, которая родилась у нее еще в городе: соткать пончо для Симу. Долгое время она собирала шерсть, потом сходила на рынок, купила красок и выкрасила мотки. Симу соорудил ей станок под навесом, выстругал и отполировал челнок, и она взялась за дело. Вайра твердо решила сделать своему мужу такое пончо, какого не было ни у кого в селении, и поэтому ей часто казалось, что ее работа никуда не годится; тогда она распускала готовую ткань. Случалось, что, разозлясь на свое неумение, она швыряла челнок, забрасывала в темный угол мотки и хва­талась за работу по дому. Но скоро она опять чувство­вала, что ее тянет к станку, и снова бралась за пряжу. Постепенно дело пошло на лад, и Вайра наконец доби­лась своего: пончо было готово. Как и следовало ожи­дать, Симу пришел от него в восторг, и не только Симу — все селение восхищалось работой Вайры. Когда Симу в первый раз появился в обновке, вокруг него собралась целая толпа, все разглядывали и трогали чудесное пончо. Ни у кого не было такого тонкого, красивого и яркого пончо! Молодые мужчины буквально лопались от зави­сти, каждый из них дорого бы дал, чтобы пощеголять в таком наряде.

Принарядив Симу, Вайра смогла подумать и о себе. Она накопила шерсти, купила красок и начала вя­зать льихлью. Вайра уже давно присматривалась к на­рядам местных женщин, больших щеголих, как и все женщины на земле, но их накидки ей не нравились. Под­бор красок она находила неудачным. Черные и крас­новатые или черные и голубые полосы, а по ним бе­лые и красные узоры — такое сочетание ей казалось скучным, оно не радовало глаз. Вайра вспоминала яр­кие краски долины, прекрасные и сочные, как цвета ра­дуги.

Льихлья далась Вайре нелегко, хотя она уже кое-чему научилась, когда ткала мужу пончо. Но вот на­кидка была окончена, и последовал такой взрыв восторга, которого не вызвало даже пончо Симу. Девушки толпами прибегали в дом Митмаяны полюбоваться ее работой. Многие пробовали подражать, но у них ничего не вышло. Как-то к Вайре пришла красивая и неглупая Манукита, единственная дочь таты Микулы, одного из самых зажи­точных колонов. Она принесла богатый подарок и по­просила помочь ей связать льихлью, хоть немножко по­хожую на ту, что Митмаяна связала себе. Вайра охотно взялась учить Манукиту, потому что девушка очень хорошо/ткала и вязала, она не умела лишь подбирать краски. Скоро Манукита научилась этому искусству ничуть не хуже самой Вайры.

Все юноши селения мечтали о таком пончо, как у Симу, а девушки умирали от желания покрасоваться в прекрасной льихлье, сотканной руками Вайры. Так у нее появилось много заказов, и доходы семьи значи­тельно выросли.

Не прошло и года после возвращения Симу из города, как судьба подарила ему сына. Обрадованная мама Катира настояла, чтобы внука назвали именем покойного деда, и никому не уступила права нести новорожденного в церковь, хотя расстояние было немалое и годы тоже давали себя знать. Если бы вы видели это торжество! Друзья и родственники одели праздничные наряды, разукрасили сбрую и седла лошадей лентами и, окружив пестрой кавалькадой женщин, сопровождавших мать и бабушку с младенцем на руках, двинулись в храм. Со­бралось много народу, играла музыка, а на колокольне звонили колокола.

После крестин, как заведено, счастливый отец устроил угощение в чичерии. Пили и ели до тех пор, пока не ва­лились под стол... А наутро, растрепанные, с покрас­невшими глазами, отправились домой. У селения их под­жидал молодой хозяин, он крепко сжимал кулаки, и его вид не предвещал ничего доброго.

Короткое путешествие на улицу Подкидышей

В тихом переулке, где было больше заборов, чем домов, расположенном в центре квартала Кожевников, жил человек по прозвищу Подкидыш, а по профессии, как и все вокруг, кожевник. Это прозвище весьма не­двусмысленно говорит о первых его шагах в путешествии по грешному миру.

Много лет назад один трудолюбивый кожевник, про­живавший в переулке, женатый, но бездетный, услы­шал на рассвете какой-то подозрительный писк, а выйдя во двор, увидел у ворот своего дома ребенка. Сочтя эту находку за дар небес, добрый кожевник благоче­стиво перекрестился и передал дитя на попечение бес­плодной супруге. Младенец не прожил у вновь обретен­ных родителей и года, как его приемная мать умерла от туберкулеза, оставив малютку на руках неутешного вдовца. Тот не мог долго переносить одиночества и вскоре женился. Вторая жена — молодая и сильная женщина — за несколько лет подарила кожевнику полдюжины ребятишек. Подкидыш подрастал, с ним особенно не церемонились, его так и называли Подкидышем. Как это обычно бывает, он нянчился с младшими ребя­тишками; позже, когда он подрос, его стали обучать ремеслу, так как старший мальчик был слабым и болез­ненным, а следом за ним шли две девочки. Мачеха, разумеется, не баловала Подкидыша, его держали впроголодь, зато на побои не скупились, и Подкидыш рос тощим, вечно голодным и ужасно грязным мальчиш­кой.

Четверо детей кожевника умерли так же незаметно, как и появились на свет. Старший умер от туберкулеза, девочки — от скарлатины, а четвертый утонул в чане для дубления кож. В живых остались двое младших: де­вочка и мальчик. Девочка была некрасивой, но умненькой и работящей. Она любила хозяйство, шила, стря­пала. Без всякой видимой причины она терпеть не могла Подкидыша. Однако, по злой иронии судьбы, которая так часто удивляет нас, смертных, Подкидыш, став юношей, воспылал страстью к презиравшей его девице. В день, когда она узнала о его намерениях, она по­чувствовала такое отвращение к жизни, что решила по­кончить с собой, тем более что у нее не было возлюблен­ного, который смог бы защитить ее честь.

Пока она выбирала наиболее удобный и безболезнен­ный способ расстаться с жизнью, решимость ее несколько ослабела, но отнюдь не ослабела ненависть к Подкидышу. Кто знает, какой злодей породил его и какие несчастья обрушатся на женщину, которая соединит с ним свою судьбу? Нет, не случайно она презирала его с детских лет. Девушка плакала ночи напролет, но это не мешало ей награждать Подкидыша самыми изо­щренными оскорблениями. Однако, когда ее родители отправились в лучший мир и братец пустился во все тяжкие, она поняла, что ненависть пока придется забыть. А потом как-то само собой случилось, что в один прекрасный день она выходила из церкви верной женой и рабой Подкидыша.

Против ожиданий жены, он оказался человеком весьма предприимчивым. Прежде всего ему следовало подумать о том, как разделаться с любезным шурином, кутежи и пьянки которого грозили разорением. Подкидыш решил толкнуть его на путь политической борьбы. В те стран­ные времена выборы обходились без выстрелов, но в одну из компаний пуля наемного убийцы покончила с беспо­койным шурином. Устранив эту помеху, Подкидыш, за­сучив, рукава, принялся за дело, которое росло как на дрожжах, и через несколько лет имел полное основание посматривать свысока на всех кожевников города. Его сафьян и бадановая кожа не знали конкуренции, и вскоре он прибрал к рукам мелкие предприятия соперников, а остальные согласились вести торговлю через его по­средство.

Несмотря на плохо скрываемую зависть соседей, Под­кидыш очень скоро стал самым богатым чоло квартала и понемногу расширил свои операции. Снедаемый жа­ждой наживы, Подкидыш скупил пустовавшие участки земли не только в переулке, но и на соседних улицах и выстроил дома, которые сдавал внаем. У него было много детей — не только от жены, но и внебрачных, но никто из них не был его опорой в старости. Дело стало распадаться, и, когда он умер, большинство кожевенных мастерских переулка, созданных его потом и кровью, уна­следовали имя Подкидыша. Некогда глухой переулок превратился в улицу, которую называли Калье де лос Ботадос¹²⁵[125]. Мастерских было много, и все они носили имя Ботадо, поэтому одних Ботадо от других отличали так: Ботадо Рафато — тот, у которого есть дом, Ботадо Хуансито — тот, что торгует плохим товаром, Ботадо Ма­нуку — тот, у которого умер сын.

Среди многочисленных потомков первого Ботадо вы­делялся один из внебрачных сыновей, по имени Канталисио. Как известно, в народе не любят длинных имен, поэтому отпрыска знаменитого кожевника звали просто Ботадо Кантито. Родился он в чичерии, расположенной в самом конце переулка, и детство его прошло среди кувшинов е чичей и чанов с дубильным раствором. Настало время подумать о Женитьбе, и Кантито после длительных колебаний остановился на дочери вдовы, дававшей деньги под проценты, ибо больше всего на свете любил пре­зренный металл. Заполучив денежки почтенной вдовы, Кантито бросил ремесло и занялся торговлей. В то время как законные дети его отца ворочали палками в ду­бильных чанах и, потея, мяли кожи, он скупал кожу, так сказать, на корню, то есть на бойне, и держал ее на складах до тех пор, пока кожевники, ощущавшие недо­статок в сырье, не покупали ее по бешеным ценам. Кан­тито хорошо знал свое дело, разбирался в товаре, и тор­говля приносила ему большую выгоду.

Он настолько разбогател, что смог за короткое время приобрести солидную недвижимость: два больших дома в центре квартала, живописное поместье в Калакала и усадьбу на холмах Коломи.

Ботадо Кантито был весьма представительным муж­чиной; высокий и крепкий, одетый во все черное, он уверенным шагом проходил по городским улицам, если торопился куда-нибудь по делам. Обычный его костюм состоял из короткой куртки, широкополой шляпы и лаки­рованных туфель. На животе поблескивала массивная золотая цепочка, в жилетном кармане тикали часы марки «Уолтэм». Встречные, почтительно снимая шляпы, усту­пали ему дорогу, а более любопытные останавливались и долго смотрели вслед богачу.

Женился он на женщине очень красивой, которая была значительно моложе его, но, сын своего отца, Бо­тадо Кантито не удовлетворялся тем, что полагалось ему по закону. Его доброе сердце жаждало благотворитель­ной деятельности, и он не упускал случая облагодетель­ствовать ту или иную молоденькую чолиту. Обычно он приобретал мелочную лавку и дарил ее девушке, а она в знак признательности производила на свет премиленького малыша, как две капли воды похожего на благо­детеля.

Красавица жена родила Кантито только четверых детей: двух мальчиков и двух девочек. И хотя Кантито был довольно равнодушен к детям, он без колебаний заявил, что к младшему сыну испытывает особую при­вязанность. Иногда, оставив на минутку бесчисленные дела, он подходил к спящему в люльке ребенку, и ему казалось, что он видит себя в детстве — настолько, по мнению Кантито, малыш походил на него.

- Мы с ним похожи, как две половинки одной карто­фелины!..— удовлетворенно говорил Кантито. — Ну про­сто мой портрет!

Мальчик родился на праздник Святого Канделярио, поэтому при крещении ему дали имя Канделярио, кото­рое, как было принято, превратилось в Кандито. Но необыкновенное сходство с отцом привело к тому, что вскоре «д» уступило место «т».

Мальчишка рос очень сообразительным и подвижным. От матери он унаследовал красивые глаза, был поры­вист, но ловок. Молодой Кантито слыл хитрецом и за­дирой — где бы он ни появился, там обязательно завя­зывалась потасовка. Мальчик не был силен, но никто из сверстников не мог одолеть его в драке, он умел нано­сить неожиданные удары и уклоняться от кулаков про­тивника. Естественно, что побежденные искали малей­шего повода отомстить за унижение. Некоторые маль­чишки отпускали шуточки по адресу первого Ботадо, обнаруживая такую осведомленность о его подвигах, словно были очевидцами проделок этого ветреника. Подробности из биографии деда оказывали на Кантито младшего странное действие: он сразу падал духом, и его наступательный пыл угасал, на глазах Кантито вы­ступали слезы. Потом мальчишки брались за отца Кан­тито и, наконец за него самого. Да-да, именно его нашли на пороге дома. Недаром же у него такая фамилия. А если нет, то почему его зовут Ботадо? Пусть он объ­яснит!