- Нет! Нет!.. На помощь! Сюда!.. Сеньор Валайчито-о-о!..

Но дверь была заперта на ключ, и в доме никого не было. А священник, помедлив немного, снова заго­ворил:

- Сеньор Валайчито?! Ну, нет, этому не бывать, этого я не допущу. Я оберегал тебя, как колон маисовое поле. Я тебя растил для себя... а не для сеньора Валай­чито! Я выращивал плод не для того, чтобы первый про­хожий срывал его. Нет! Ты рождена для меня, и никто, кроме меня, не насладится тобой, потому что прежде всего я мужчина, а уже потом священник!

И подняв Вайру на руки, он понес ее за ширму. Горя нетерпением, как новобрачный, он положил де­вушку на свою кровать и любовался ее смущением и страхом.

- Как ты хороша! Как ты прекрасна, невинная овечка, ожидающая заклания!..

Он набросился на нее, но Вайра продолжала бо­роться. Она билась и вырывалась, а когда поняла, что это не поможет, вся сжалась, как пружина. Священ­ник действовал и лаской, и силой, но все было тщетно. Тогда он решился на крайнее средство и ударил Вайру кулаком в висок. В глазах у нее потемнело, сознание помутилось. Когда она пришла в себя, было уже поздно... Тело ее безжизненно покоилось в объятиях священ­ника... Его пылающие губы впились в ее рот...

Поздно, поздно... Отвращение, отчаяние и злоба охва­тили Вайру. Вдруг ее осенило: у нее же есть оружие — зубы. И она укусила его раз, другой, третий, пока он не вскрикнул и, схватившись рукой за окровавленное лицо, не выпустил ее.

Ничего не видя и чувствуя только ненависть к этому зверю с кровоточащим ртом, отчаянно рыдая, она вы­бежала из комнаты, как выбегала когда-то Анакила и многие другие женщины.

Вайра проплакала до рассвета, а когда рассвело, она взяла кувшин и, сказав, что пойдет к источнику, отпра­вилась искать сеньора Валайчито. Она хотела увидеть его, чтобы поделиться своим горем, попросить о помощи. Вайра надеялась, что он отомстит за нее.

Валайчито, увидев измученное лицо девушки и ее бессильно опущенные руки, сначала испугался, но, услы­шав в чем дело, пришел в ярость, однако это была не та ярость, которой ждала Вайра.

— Рогатая ослица! Распутница! И ты не постыди­лась рассказать мне все это!..

В бешенстве топнув ногой, он повернулся и, не ска­зав больше ни слова, ушел.

Укус строптивой индианки внес некоторые осложне­ния в мирную жизнь служителя божия. С распухшей губой нельзя было появиться на улице, не говоря уже о церкви, в противном случае имя священника неиз­бежно попалось бы на язычок местным кумушкам, умев­шим так незаметно и прочно вторгаться в чужую жизнь, невзирая на двери и запоры. Но, хотя двери дома свя­щенника были плотно закрыты, вскоре стало известно, что падресито болен и не может отслужить даже самую короткую мессу. Священник не пожелал показаться ме­стному лекарю и вверил заботы о своем здоровье в руки матери. Но, увы, она не сумела предупредить инфекцию, и через несколько дней его губа напоминала сардельку. Пришлось поехать в город.

Когда падресито уехал, донья Элота, избив непокор­ную служанку и поплакав с досады, приступила к распространению по возможности правдоподобных слухов. Она начала с того, что рассказала ближайшим родствен­никам тщательно продуманную версию, которая оправ­дывала случившееся, но слух этот покатился не дальше, чем фальшивая монета.

В то же время по селению ходили сплетни, распространявшиеся с поразительной быстротой, они создава­лись другим заинтересованным лицом, а именно сеньором Валайчито. Эти сведения передавались из уст в уста, и еще до возвращения священника в селении не было ни одного взрослого человека, который не знал бы во всех подробностях о романтическом, приключении падресито.

Вайра ничего не подозревала об этих разговорах и все же решила бежать. Завязав в узелок новую одежду и спрятав на груди деньги и перстенек, она ожидала подходящей для побега ночи. И вот она наступила, во дворе дрожали серебряные блики, стрекотали цикады и неумолчно квакали лягушки. Но Вайру охватило сомне­ние. Не может быть, чтобы сеньор Валайчито всерьез рассердился на нее, ведь она ни в чем не виновата... Он простит ее и увезет отсюда куда-нибудь далеко-далеко… И она решила ждать свидания с ним.

Городскому хирургу недолго пришлось возиться с губой священника, он быстро ликвидировал инфекцию, но не смог устранить шрама, который так и остался на губе падресито. Этот шрам, естественно, служил постоян­ным источником весьма неприятных догадок.

Когда священник возвратился домой, дон Энкарно, взглянув на лицо сына, разразился по своему обыкнове­нию проклятиями и, едва Вайра подвернулась ему под руку, одним ударом свалил ее с ног. Донья Элота, увидев свою жертву поверженной, схватила плеть и избивала Вайру до тех пор, пока не устала. Падресито при этом не проронил ни слова, он лишь кротко посмотрел на де­вушку, как бы говоря: «Вот что ты наделала...»

Вайру угнетал этот взгляд, и она была готова упасть на колени и просить прощения у строгого падресито, лицо которого навсегда изуродовал ее укус. А ведь это было лицо священника, наместника бога на земле, священника, который беседовал с господом, служил ему, не щадя живота. Ночью, когда она мысленно уже умоля­ла священника не сердиться на нее, дверь чулана со скри­пом отворилась и темная фигура метнулась к ее постели.

Охваченная ужасом, она выскочила во двор и бросилась на кухню. Вайра едва успела схватить палку и приготовиться к защите, как была смята беспощадной, неодолимой силой. На следующую ночь она не смогла убежать и молча терпела грубые ласки ненасытного падресито,

В те дни из города на каникулы приехали студенты. Селение наводнила молодежь. Часть ее принадлежала к почтенным семьям, но большинство было детьми со­стоятельных чоло. И если первые исчезли за воротами богатых домов, то остальные, как стаи птиц, перелетали с улицы на улицу, заполняя их беззаботным весельем.

Жители селения не обижались на шум и легкомыс­ленные забавы студентов. Молодежь приехала отды­хать— пусть позабавится, поразвлечется немного. Можно и потерпеть. Молодость всегда надежда, надежда на более счастливые времена.

Неугомонно бродя по улицам селения, студенты сы­пали ядовитыми насмешками по адресу каждого встреч­ного. Тата священник один из первых попался им на язык, острый, как бритва. Виной этому был, конечно, злополучный шрам. Сначала они довольствовались ту­манными намеками, потом перешли к довольно недву­смысленным и нескромным шуткам. Постепенно вы­плыли факты, почерпнутые из рассказов Валайчито. Молодежь без конца смаковала интересную и пикантную тему.

Священник между тем готовился к обороне и даже к контрнаступлению, он развернул работу по сплочению кружков юных фалангистов. В этой организации он видел ту крепость, о которую разобьются мутные волны светского вольнодумства и порожденного им модного безбожия. Общественная деятельность энергичного па­стыря заметно отразилась на церковном строительстве. Путешествия фалангистов по соседним селениям в зна­менитом синем автомобиле и многочисленные проповеди на морально-политические темы отнимали очень много времени, поэтому строительство замерло и рабочие были распущены. Студенты не прошли мимо этого; поползли слухи, что наследство благочестивой старушки истра­чено не по назначению.

Как-то вечером один не в меру разговорчивый студент был избит неподалеку от своего дома какими-то неиз­вестными. На следующий вечер избили другого студента, но тот среди нападавших узнал активнейшего местного фалангиста. Тогда студенты устроили засаду и как следует расправились с шайкой фалангистов. С тех пор ка­ждый вечер в селении происходили ожесточенные столк­новения между группами студентов и местными фалан­гистами. С обеих сторон бывали раненые; однако, не­смотря на численное превосходство, фалангисты терпели в уличных боях поражение за поражением.

Студенты продолжали изощряться в остроумии по поводу романтических похождений священника, украв­шая их весьма правдоподобными подробностями, заим­ствованными из арсенала сеньора Валайчито. В целях прекращения слухов были приняты некоторые контр­меры. Родителей многих студентов посетили наиболее благочестивые прихожанки и оказали на них соответ­ствующее давление, а родители провели надлежащие беседы со своими легкомысленными отпрысками. Одни ограничились увещеваниями, другие прибегли к угрозам. Смысл родительских наставлений сводился к следующему: все обязаны относиться к тате священ­нику с глубоким уважением. Он облечен божественной властью и носит священный сан. Жизнь его проходит, в молитве перед алтарем и в исповедальне. Только там, его и должны видеть миряне. Его частная жизнь никого не касается. Понятно, что подобные рассуждения только подлили масла в огонь, и интерес молодежи к личной жизни священника, точнее, к ее интимной стороне, только увеличился. По селению стали распространяться новые слухи о внимании падресито к некоей молодой и хоро­шенькой прихожанке, супруге высокопоставленного чи­новника, которая была в числе дам, обратившихся к родителям студентов...

Тем временем потерпевшие поражение фалангисты вооружились пистолетами довольно крупных калибров. Хороший пример достоин подражания: у студентов тоже появилось оружие. В один прекрасный вечер на улицах селения завязалась перестрелка, которая, к счастью, обо­шлась без жертв. Когда обе стороны израсходовали скудные запасы патронов, студенты перешли в руко­пашную. Фалангистам уже грозило позорное поражение, когда появился коррехидор в сопровождении своих по­мощников, что и спасло фалангу от неминуемого раз­грома. Тем не менее поклонники Гитлера пали духом. Тогда падресито отправился в город и написал донос на студентов, обвинив их в коммунистической деятельности. Городские власти, всегда чрезвычайно бдительные и бес­пощадные к проискам коммунистов, отдали приказ об аресте двух упомянутых в доносе студентов. Поскольку коррехидор не решался осуществить приказ собствен­ными силами, он по телефону затребовал подкрепления. Прибытие отряда карабинеров вызвало в селении настоящую панику. Люди заперлись в своих домиках: на улицу никто носа не показывал, поэтому патрули кара­бинеров не обнаружили не только ни одного студента, но вообще ни одной живой души. Лишь обнаглевшие лисицы даже днем бегали по опустевшему селению, оглашая окрестности своим визгливым тявканьем. Так как охота на лисиц не входила в обязанности карабинеров, а ни одного из подлежащих задержанию студентов они не нашли, отряд ушел ни с чем, и селение снова ожило. Однако коррехидору все же удалось схватить одного смутьяна, которого со связанными за спиной руками отправили в город. По этому случаю в доме таты свя­щенника состоялась праздничная пирушка, среди при­глашенных были видные фалангисты и самые почтенные прихожане. Но в некоторых домах арест студента вы­звал искреннее негодование. Селение тут же раздели­лось на два враждующих лагеря. Один возглавляли фалангисты, а другой — студенческая молодежь. Страсти разгорались. После каждой мессы священник произносил громовые проповеди против юных безбожников, а те в ответ не скупились на рассказы об истинном лице падресито, привлекая в свои ряды новых антиклерикалов.

Вскоре случай пришел на помощь студентам. Уже давно ходили слухи о привидении, бродившем около дома священника. Молодые люди несколько ночей де­журили у ворот и наконец поймали привидение за юбку в тот самый момент, когда оно перелезало через стену. Оказавшись в руках студентов, неизвестная жен­щина громко закричала.

— Чапако! Чапако! — призывала она возлюбленного, но священник не откликнулся. Несчастная упала в об­морок прямо на руки молодым Людям. Когда дама при­шла в себя, студенты весьма галантно проводили ее домой, то есть до дома коррехидора. Так как столь позд­нее возвращение доньи Пасесы со свитой студентов вызвало некоторый шум, дон Седесиас, выпивший не­много меньше обычного, встретил свою супругу на по­роге и впервые избил ее.

На следующий день все селение узнало о случив­шемся, и дон Седесиас отколотил бедняжку Пасесу, не дожидаясь наступления ночи. Вечером он опять избил ее. После этого у доньи Пасесы произошел выкидыш.

Дон Седесиас ввиду доказанного прелюбодеяния выгнал ее из дому и возбудил дело о разводе.

Затем студенты совершили еще одно не менее сен­сационное открытие. Выяснилось, что из церкви чудесным образом исчезли все старинные картины, написанные на библейские сюжеты. Среди них были полотна Переса Ольгина и других художников примитивной школы Куско. На месте этих музейных ценностей висела кол­лекция дешевых олеографий. Не менее удивительным показалось и то, что вместо золотой чаши и золотой дарохранительницы, украшенных драгоценными камнями, при богослужении пользовались латунными подделками. В селении сначала не верили этим слухам, считая их очередной выдумкой молодых бездельников, но первый же любопытный, пожелавший убедиться собственными глазами, признал, что студенты правы.

Падресито чувствовал, что над его головой сгущаются черные тучи, и перед лицом неминуемой опасности ре­шил направить свой огонь на Валайчито. Он вручил толстую пачку денег одному из самых надежных фа­лангистов, снабдил его двумя пистолетами и выслал на бой с еретиком.

- Тут пять тысяч, — сказал священник. — Кроме того, я беру на себя все судебные издержки.

Фалангист справился с деликатным поручением не лучше барана, который боднул бешеного быка. Из пяти пуль в Валайчито попала только одна, и та лишь оца­рапала его. Зато Валайчито в долгу не остался, его могучие кулаки обрушились на противника, и тот еле унес ноги. Узнав о неудаче, падресито пришел в бешен­ство, схватил свой винчестер и во главе группы горевших местью фалангистов бросился на розыски врага. Но тот бесследно исчез. Тогда кровожадная орда обстреляла дом Валайчито, в результате чего была ранена его ста­рая мать. Суд занялся этим делом, но письмо епископа и молитвы благочестивых дам помогли падресито и его сообщникам выйти сухими из воды.

Однако чаша терпения прихожан переполнилась. На стене церкви появился листок, написанный от руки. Кто-то его сорвал. На следующий день на том же месте появился другой, написанный более крупными буквами. Вскоре заборы и стены домов селения покрылись стиш­ками, в которых имя священника фигурировало наряду с довольно обширным списком его любовниц. В некоторых воззваниях недвусмысленно звучал вопрос, куда де­вались старинные картины и сколько стоит синий авто­мобиль. У самого входа в церковь кто-то приклеил бумажку следующего содержания: