Утварь церковная

Чистого золота

Вдруг потускнела слегка.

Стала не ярче

Медного молота,

Блеск потеряв на века.

В других местах обыватели со смехом читали такую песенку:

Прекрасны ослицы Чапако,

И все они нежны в любви,

Под ним они резвы, однако

Кусают его до крови.

Гарцуют и скачут занятно

И все хороши под седлом.

На самой строптивой приятно

И мне прокатиться верхом.

Когда стемнело, у дома священника группа неизвест­ных распевала эту песенку. Но на следующий вечер серенада была прервана бандой вооруженных фаланги­стов. Произошла серьезная стычка, и нападавшие отсту­пили, унося с собой раненого.

Надписи на заборах и стенах продолжали появляться. По ночам фалангисты стирали их, срывали листки, но утром они снова красовались на своих местах, собирая около себя толпы прохожих, с интересом читавших остроумные памфлеты.

Незадолго до конца каникул во время воскресной мессы священник, увидев, что церковь полна, произнес проповедь. Падресито угрожал и предостерегал. В своем справедливом гневе он напоминал пророка Исайю, а об­личительная сила его слов, когда он обрушился на по­клонников золотого тельца, могла сравниться с силой пророчеств Моисея. В начале проповеди священник го­ворил о беспредельном могуществе бога, о его великодушном снисхождении к верующим и грозной непримиримости к еретикам. Весьма красноречиво он пояснил присутствующим, кого в селении следует считать верующими и кого еретиками, и набросился на студентов. Кто они, как не враги Христа, эти фарисеи, ставящие под со­мнение добродетели его верного слуги и посланца на греш­ной земле? Все разговоры и толки о поведении священно­служителя рождаются и ведутся по наущению дья­вола, а потому, как всякая клевета, оскорбляют боже­ственное провидение. Верующие должны покарать эту шайку коммунистов, а родителям следует примерно на­казать непочтительных детей; они не имеют права тра­тить средства на то, чтобы получали образование хули­тели церкви; лучше их обучить ремеслу. Труд ремеслен­ника воспитывает в человеке христианское смирение, тогда как университет подрывает нравственность моло­дежи, воспитывает в ней гордыню и подготавливает тем самым коммунистов, отрицающих частную собственность и нарушающих общественный порядок... Еще и еще раз он напоминает, что мирянин не смеет судить священно­служителя, которого будет судить небесный суд. Сам. Христос сказал: «Царство мое не от мира сего...», — сле­довательно, его служитель не может судиться земным су­дом. Он предстанет перед высшим судом, перед пресвя­той троицей! Там он отчитается в своих грехах, когда настанет час воли божьей...

Голос священника дрожал и прерывался от благород­ного негодования. Кончив, он опустился на колени и, склонив голову, зашептал молитву.

Он надеялся, что притихшая паства под влиянием столь блистательной речи бросится сейчас к выходу и устремится по селению на расправу с еретиками, этими безбожными студентами... Он произнес «аминь», встал с колен и, открыв глаза, поднял руку для благословения... Тут ему показалось, что амвон уходит у него из-под ног: люди с холодным враждебным молчанием неторопливо направились к дверям.

С упавшим сердцем он воздел руки и, обратив взор к куполу, произнес:

- Vox clamantis in deserto⁸⁷!..[87]

После проповеди количество надписей на стенах не уменьшилось, напротив, увеличилось и угрожающе росло с каждым днем, все они требовали, чтобы пад­ресито покинул селение. В доме священника царили тревога и беспокойство. У доньи Элоты слезы не высы­хали на глазах, она поставила бесчисленное множество свечей святой Гвадалупе, молясь, чтобы она и другие святые беспощадно покарали поганых еретиков. Дон Энкарно чаще обычного разражался проклятиями, а свя­щенник, сравнивая свои страдания с мучениями Христа, восклицал:

- Наес via crucis mеа est!..⁸⁸[88]

Однажды вечером несколько уважаемых пожилых ремесленников посетили священника и без всяких обиня­ков объявили ему, что люди устали терпеть его распут­ство и алчность. Они начали перечислять соблазненных им молодых индианок и чолит, но он резко оборвал их:

- Вы не имеете права касаться моей личной жизни! Только господу я дам отчет о своих грехах!

Несмотря на неловкость, которую испытывали при­шедшие, они все же высказали пожелание, чтобы он пе­ревелся в другой приход; возмущение среди народа ра­стет, дело может кончиться плохо. Но священник ничего не хотел слушать.

- Я с помощью господа расправлюсь с еретиками, посягающими на мой священный сан. Я буду бороться, а сил у меня хватит, так и знайте!

Через три дня глубокой ночью под окнами священ­ника раздался сильный взрыв. Покушение переполошило все семейство, да и фалангисты перепугались. Несмотря на просьбы, коррехидор не пожелал явиться на место преступления, и ни один человек не пришел выразить сочувствие падресито. Даже любопытные не собрались у дома, что было, пожалуй, самым плохим признаком.

Донья Элота, обливаясь слезами, поставила вдвое больше свечей перед статуями святых и молилась еще усерднее, а дон Энкарно перестал упоминать всуе имя божье. Священник молчал, но взгляд его был полон са­мой непреклонной воли.

Однажды утром, когда он пришел в церковь к ранней мессе, он увидел, что церковные ворота закрыты кир­пичной стеной. Ярость охватила падресито, он решил проучить нечестивцев и, вооружившись винчестером, ки­нулся созывать своих соратников. Колокола тревожно зазвонили, и народ со всех сторон начал сбегаться к церкви. Воины христовы, как именовали себя фалангисты, собрались на площади и, стреляя в воздух, вслед за священником двинулись к церкви, вокруг которой теснилась молчаливая толпа. Фалангисты внезапно поняли свое бессилие, слова застряли у них в горле, вы­стрелы стихли.

- Вперед, ребята! — крикнул священник, бросаясь в толпу. Люди расступились, подобно водам Чермного моря, раздавшимся под жезлом Моисея. Образовался узкий проход. Твердым шагом священник направился к церкви. Подойдя к сложенной наспех кирпичной стене, падресито обернулся и увидел, что никто из его приспеш­ников за ним не последовал. Толпа сомкнулась. На него сурово смотрели сотни глаз. Священник почувствовал, как холодный пот выступил у него на лбу и крупными каплями скатывается по щекам. Он положил палец на спусковой крючок винчестера и крикнул охрипшим го­лосом:

- Кто подойдет — убью!..

Никто не шелохнулся. Стояла та жуткая тишина, ко­торая бывает перед грозой, перед первым ударом грома... Из толпы выступил пожилой чоло с усталым лицом крестьянина. Он шел прямо на священника, и тот не­вольно опустил оружие, когда старик уперся грудью в дуло винчестера. В руке чоло держал широкополую шляпу, всю измазанную сажей; он ударил ею наотмашь по холеному надушенному лицу священника, который стоял теперь с черными пятнами на щеках. Это было самое большое бесчестье, человек, перенесший его, не достоин уважения. Другой чоло неторопливо снял со священника сутану и накинул ему на плечи заса­ленное и дырявое пончо. Из толпы вывели осла, по­крытого струпьями, на его спине вместо седла лежало тряпье, а по бокам вместо стремян висели консервные банки.

Священник уже вряд ли понимал происходившее. Он оцепенел от леденящего тело и душу страха, от зловещего улюлюканья дьявольской толпы и был близок к обмо­року, когда несколько стариков подхватили его и поса­дили верхом на осла. Животное медленно потащилось по улицам, ведущим из селения, под оглушительный шум и звон колокольчиков. Когда процессия вышла на широкую дорогу в город, толпа остановилась и долго смотрела вслед ковылявшему ослу, пока не убедилась, что изгнанный ею священник исчез вдали...

Несколько дней спустя епископ отлучил от церкви всех жителей селения и приказал на год закрыть храм. Священнику же были оказаны соответствующие почести. Благодаря хлопотам организации «Католическое дей­ствие» епископ причислил его к мученикам за веру и даровал сан каноника. Цвет городского общества принял его с распростертыми объятиями, перед ним открылись двери лучших домов. Бывший приходский священник сменил широкополую шляпу на бархатную шапочку, а поверх сутаны стал носить мантию.

Увидев, что другие каноники не пользуются автомобилем, он продал свой и несколько позже купил много­этажный особняк в самом аристократическом квартале города.

Одна во мраке ночи

Позорное изгнание священника повергло его родите­лей в безутешное горе, они не находили себе места, словно навсегда потеряли сына. Дон Энкарно и донья Элота завесили окна черным крепом и закрыли парад­ный ход на девять дней, как будто бедный падресито по­коился на кладбище, а не процветал в городе. Когда донья Элота выходила на улицу, она облачалась во все черное и шла по улицам, не поднимая глаз. Ее негодо­вание против односельчан было беспредельным, никто из них не вступился за своего священника: ни друзья, ни родственники, ни даже эти гусаки фалангисты. Дон Энкарно выражал горе по-своему: он полностью закрыл кредит и безжалостно требовал уплаты всех долгов.

Но хуже всего приходилось Вайре. Хозяйка запретила ей вообще отлучаться из дому, а по ночам по-прежнему запирала в чулане, хозяин, обращаясь к ней, обязательно пускал в ход свои крепкие кулаки. Еще бы! Ведь она была во всем виновата. Из-за этой сучки все и случилось. Сначала эта бесстыжая девка завлекла Валайчито, такого же, как и она сама, развратника, гнусного подлеца и пройдоху. Разве они не видели своими глазами, как она липла к нему и вешалась ему на шею? А потом, когда этот потаскун бросил ее, она пристала к бедному падресито и соблазнила его. Мало того, эта распутница искусала ему все дубы, она не постыдилась вынести грязь из дома и ославить самого священника. Дрянь! Паршивая сука! Ну, теперь она за все поплатится!..

О бегстве и думать было нечего, это Вайра понимала. Но она не могла больше безропотно переносить изде­вательства и начала оказывать сопротивление. Она уже окрепла и выросла, и, когда однажды схватилась за палку, которой замахнулась донья Элота, та не могла ее вырвать. Пришлось звать на помощь дона Энкарно. Он немедленно явился и одним ударом свалил строптивую с ног.

Так шли дни и недели, и Вайра томилась той безысходной тоской, которая овладевает человеком в тюрьме.

Как-то раз, ужиная в темной кухне, Вайра почувство­вала себя плохо. У нее сильно закружилась голова, пламя очага заплясало в глазах... Ночью она проснулась и долго не могла заснуть, несмотря на усталость. Утром у нее снова кружилась голова и ее стошнило. Вечером, после ужина, приступ рвоты повторился. В таком жал­ком состоянии ее застала донья Элота.

- Грязная индианка! Уже влипла? Этого надо было ожидать! От кого? От Валайчито, наверное?.. Чертово отродье!..

Ночью Вайра опять не спала, у нее из головы не шли слова хозяйки, но она не могла их понять. Какое отно­шение имеет сеньор Валайчито к ее болезни? Вечно донья Элота ругается такими словами, из. которых и по­ловины не поймешь. Дома она никогда такого не слыхала... А когда не понимаешь, становится еще обид­нее!.. Да, такая уж у нее жизнь. Если не бьют, то ру­гают, если не ругают, так бьют. Чего хорошего ждать от доньи Элоты? Во всем селении нет женщины более гру­бой и жестокой. Но как же объяснить болезнь? Голово­кружение, рвота... Рвота бывает, когда объешься. Но нельзя сказать, чтобы в этом доме она объедалась.

Приступы тошноты еще долго, мучал и Вайру, повто­ряясь с раздражающей точностью. Чолу ее болезнь бе­сила. Каждый раз, когда Вайра чувствовала, себя плохо, хозяйка хваталась за палку, и с ее языка сыпались самые гнусные проклятия. Донья Элота не стеснялась в выражениях, и Вайра вскоре догадалась, что беременна. Только зачем чола все время говорит, что она носит ре­бенка Валайчито. Неправда. И хозяйка знает это не хуже самой Вайры, однако твердит свое. Прямо с ума сошла, недаром ее считают самой злой женщиной во всей долине, только она могла родить этого жеребца в сутане.

Как и прежде, по утрам донья Элота отправлялась охотиться на своих должников и почти всегда возвраща­лась в сопровождении хмурого индейца, гнавшего перед собой барана, или со связанными курицами в руках. Иногда следом за хозяйкой шла плачущая женщина, умолявшая об отсрочке. Но однажды донья Элота при­вела с собой какую-то страшную старуху. Годы согнули ее почти до земли. На лице, обтянутом иссохшей кожей, выделялись живые, бегавшие по сторонам глаза и огромный нос. Ее сальных волос, по-видимому, никогда не касался гребень. Юбка на ней была вся в дырах, но плечи покрывал новый красивый платок. Вайра со стра­хом смотрела на старуху. «Колдунья!»—подумала она и хотела убежать, но старуха взглянула на нее цепкими недобрыми глазами, и Вайра почувствовала, что ноги не слушаются ее.

— Подойди ко мне, девушка, — просипела старуха.

Помимо воли, словно кто-то толкнул ее в спину, Вайра сделала шаг к безобразной колдунье. Старуха взяла ее за руку и подвела к кровати, стоявшей в углу террасы.

— Ложись, — приказала она.

Вайра испугалась. Чего хочет от нее эта ведьма? По телу девушки пробежала дрожь.

- Делай, что говорят, — хрипела старуха. — Теперь дрожишь, а когда ложилась с мужчинами, небось не дрожала...

Вайра вырвала свою руку из рук старухи. Но на террасе появилась донья Элота, вооруженная палкой. Вайре не оставалось ничего другого, как повиноваться. Старуха долго мучала Вайру своими крючковатыми, как щупальцы, пальцами. Закончив, она объявила:

— С ребенком, бесстыдница!

- Бесстыдница!.. — как эхо повторила донья Элота,

Старуха тут же принялась варить какое-то зелье, что-то бормоча себе под нос. Вайра разобрала, что колдунья хвалилась, будто только она знает эту траву. Во всей долине нет другого такого средства. Ни одну женщину оно не подвело. Потом старуха заставила Вайру проглотить, теплое горькое пойло.

- Ну, будь счастлива, — проскрипела она, уходя.

Вайра прекрасно понимала, что за лекарство она вы­пила. «Чола настоящая сводня, — подумала она. — Сна­чала не хотела защитить меня от сына, а теперь ста­рается избежать позора...» Вайра заплакала от бессиль­ной ненависти.