7 ноября 1859 года

Дом Михайловых

Если и был небольшой гул голосов перед началом нашего выступления, то он тут же стих, стоило лишь варганщику начать свою партию. Там и Ульян Игоревич с Тишковым подтянулись. Я же при исполнении песни в первую очередь смотрел на Николая Карловича. Он слышал эту песню, но тогда солировал кто-то из музыкантов труппы. И это меня немного нервировало. Как известно, первое исполнение воспринимается эталонным. Все последующие будут сравнивать с ним. И мне бы не хотелось, чтобы адмирал посчитал, что мужик из подпевки поет лучше меня. Поэтому я выкладывался на полную, старательно вкладывая все эмоции, что передает песня — напор, стойкость, уверенность в победе… Чеканил слова, когда это было необходимо, и тянул ноту в нужных местах. И судя по реакции Краббе, он остался доволен моим исполнением.

Когда песня закончилась, зал еще с минуту молчал, переваривая услышанное. Лишь офицеры, уже знакомые с песней, громко зааплодировали первыми. Но даже им потребовалось время, чтобы прийти в себя. Все-таки рок — это стиль будущего. Бурного, напористого, агрессивного. В нынешние времена больше слушают разные романсы с протяжными нотами и заунывным (хоть и не всегда) пением. Еще оперы — но там слова так поют, что еще нужно постараться, чтобы понять смысл, что хочет передать исполнитель. Наша песня выбивалась из всего привычного, вызывая не только диссонанс, но и яркие эмоции у слушателей. С одной стороны — так никто не поет и к какому-то жанру отнести песню просто невозможно. Что и неудивительно для меня. А с другой — от того воодушевления и напора, что заложены в ней, невозможно отмахнуться. Хочется подпевать, с яростью в голосе, словно сам готов кинуться в бой. Вот и словили все гости приема культурный шок. Даже те, кто слышал песню раньше.

— Браво! — первым закричал Емельян Савватеевич.

За ним этот крик подхватили и другие гости. Николай Карлович не остался равнодушным и, хоть и промолчал, но аплодисментами нас отдарил от всей души. Это был полный успех!

Когда овации стихли, я попросил тишины.

— Господа и дамы, как вы возможно знаете, а если нет, то я с вами поделюсь — это не единственная композиция, которую мы подготовили. Есть еще одна песня, — люди в зале застыли в ожидании, а я продолжил. — Это произведение я посвящаю госпоже Аверьяновой. Марии Парфеновне, — глаза людей тут же стали искать женщину в толпе и неудивительно, что вскоре обнаружили ее. Она смутилась, хоть и постарался не показать этого. Но я-то ее хорошо уже знаю. Когда она стоит вот с таким, каменно-безразличным лицом, то это говорит о высшей степени смущения у женщины. — Когда-то я попросил встречи у уважаемой Марии Парфеновны. И на мою радость и удивление, она не отказала никому тогда неизвестному молодому юноше. И не только выслушала, но и помогла советом. И делом. После я при каждом своем визите в этот прекрасный город старался навещать госпожу Аверьянову. Наши беседы были интересны и мне и, как я надеюсь, ей. Я сам не заметил, как это вылилось в дружбу. Потому не мог отказать Марии Парфеновне в ее просьбе — написать для нее песню. Не удивляйтесь словам, что сейчас услышите. Только человек с подобным складом ума может быть столь открытым к новому и желать большего. Я уверен, лишь догмы общественной морали держат сейчас уважаемую всеми госпожу Аверьянову на ее месте. А теперь — к исполнению…

* * *

Мария не знала, куда деваться от скрестившихся на ней взглядах. Вот уж выделил ее юноша, так выделил! Еще и слова какие сказал… будто она бунтарка какая-то!

Но стоило начаться песне, как она забыла обо всем. Это произведение не подготавливало слушателя, как предыдущее. Если про первую песню женщина думала, что оно — очень громкое, даже оглушающее, то тут она убедилась, что ошибалась. С первых же звуков вторая песня словно врывалась в уши, будто выбивая дверь ногой.

Барабаны вместе с контрабасом словно задались целью оглушить, дезориентировать… и уж точно докричаться до любого, кто находился в зале. Стоящие в первых рядах даже не выдержали и рефлекторно прижали ладони к ушам — настолько было неожиданно и громко. А дальше после небольшого инструментального вступления Роман запел:

— Ногам покоя не дает, проклятая тоска

Так хочется сбежать… все бро-о-осив…

Висками давят города, все ранят как ножом

Добьют и даже ни о чем… не спро-о-осят…

Мария жадно вслушивалась в слова. Что же думает о ней этот молодой юноша? Какой она выглядит в его глазах? И чем больше слышала, тем сильнее понимала — он прочел ее как открытую книгу.

Я знаю, нечего терять

Остаться — значит, проиграть

Пакуем сумки и вперед — на-встре-чу звез-дам!

Последние слова по слогам пропела уже вся труппа. А у Марии внутри будто все оборвалось. И ведь правда — что ей терять-то? Статус? Так она уже большую часть растеряла после смерти мужа. Все реже и реже приходят к ней за советом или с просьбой. Дом? Его некому оставить, и в могилу точно не заберешь. Подруги? Они навещают, но все реже. Здоровье уже не то, да и интересы иные. Может и правда — уехать? А песня тем временем продолжалась:

— О-о-оу, о-о-оу! — поет подпевка.

— Нет пламени ярче на свете! — после них поет Роман.

— О-о-оу, о-о-оу!

— Чем пламя в наших глазах!

— О-о-оу, о-о-оу!

— Давай смеяться, как дети

Лететь по миру как ветер

Назло остывшим сердцам! *

* — группа Melon Soul — «Пламя в наших глазах»

Мария пыталась сдержать эмоции, как могла, но сама не заметила, как перед глазами все стало расплываться. Потерев их, она с удивлением заметила, что ладони ее стали влажными. Непрошеные слезы сами заполонили взор, а сердце разрывалось. Как юноша сумел так точно понять, что ее гложет⁈ Да, она уже давно чувствовала себя, будто не в своем теле. Ей хотелось играть, как в детстве, но требовалось держать лицо. Душа требовала вырваться из оков бытия, но окружающие ведь не поняли бы ее? Посчитали сумасшедшей, осудили… Но тут появился Роман — как глоток свежего воздуха. Потому она так отчаянно звала его к себе в гости. И он все понял. Прочитал ее, как книгу. И выплеснул это на всеобщее обозрение. От чего Марии стало и стыдно и легко на душе одновременно. Больше не нужно скрываться под маской, пытаясь быть той, кого в ней видят. Да, Роман прав — нет пламени ярче, чем в наших глазах. И она сама это пламя старательно пыталась погасить, повинуясь нормам общественной морали. Хорошо ли это? Для окружающих — может быть, а для нее самой — это медленная и мучительная смерть. Хватит! Больше она не станет тратить свою жизнь, подчиняясь ожиданиям. Нужно взять жизнь в собственные руки!

* * *

Когда я пел песню, то в первую очередь следил за реакцию Марии Парфеновны. Ведь ей я ее посвятил. И в каком-то смысле я был растерян. На глаза женщины навернулись слезы, которые ей пришлось стирать. Вот уж чего я не хотел добиться, так это плохих чувств у нее! Неужто я ошибся?

Но песню я добросовестно допел, после чего поблагодарил зал за их внимание. Спрашивать — понравилась ли песня самой Аверьяновой, как я хотел ранее, не стал. Незачем привлекать к ней сейчас излишнее внимание. Она не в том состоянии, чтобы что-то говорить.

Этой композиции тоже поаплодировали, но уже не столь рьяно, как предыдущей. Оно и понятно — я видел, что музыка многих в буквальном смысле оглушила. Особенно тех, кто стоял ближе к нам. Мало кому понравится подобное. Но и резкого негатива не было, что уже можно воспринять положительно.

— Мне кажется, или вы все же пели больше о себе? — со смехом в глазах подошел ко мне господин Волошин.

— Разве не могут люди разделять свои чувства? — с ответной улыбкой ответил я ему. — Может, потому мы с Марией Парфеновной и сошлись? Родственные души, так сказать.

— Может быть, — не стал спорить офицер.

Там и остальные гости решили подойти и выразить свое мнение. Кто-то откровенно хвалил, кто-то, наморщив носик, советовал не использовать такие оглушающие звуки, а то «варварством все это попахивает». Тут уж люди были не так единодушны, как в прошлой композиции. Как мне кажется, и с прошлой песней ко мне могли подойти с претензиями, если бы она не восхваляла нашу армию.

Реакция публики на вторую песню заставила меня пересмотреть свое отношение к успеху своих выступлений в столице. А главное — к выступлениям девушек. Я осознал, что к «культурной революции» люди не готовы. Во всяком случае в провинции. И способны ее принять лишь в том случае, если музыка официально одобрена «сверху». Без этого меня ждет или провал, или очень неоднозначное восприятие слушателями. Поэтому в будущем, если я хочу и дальше выдавать песни «за свои» нужно подбирать их не только по смыслу, но и с учетом нынешних музыкальных тенденций. Или же наплевать на общественное мнение и переть напролом. Иного не дано. Но во втором варианте я себе и врагов наживу, и могу шею легко свернуть. Просто в силу своей малой значимости для окружающих. Уж в этом-то надо быть честным с самим собой. Это в Дубовке и Царицыне я небольшую репутацию успел заработать, а для остальной страны — я «никто» и звать меня «никак».

Тем не менее после завершения выступления нашу труппу принялись хвалить и поздравлять. Да, не все это делали искренне, но однозначно высказать свое «фи» не решился никто. А я постепенно продвигался к Марии Парфеновне, все же желая узнать ее мнение, просто дав ей время прийти в себя.

— Ну как вам песня? — спросил я женщину, когда наконец сумел до нее добраться.

— Никогда бы не подумала, что меня сможет прочитать юнец, вроде тебя, — усмехнулась она. — Но ты прав. Я и правда слишком задержалась в Царицыне, скованная обществом.

— Вы о чем? — не понял я.

— О том, о чем ты пел, — удивилась Аверьянова. — Ты раскрыл мне глаза. В последние годы я не живу, а существую. Меня ничего здесь не держит, а потому надо что-то менять. Пожалуй, я съезжу в Саратов. Там у меня есть дальняя родня. Повидаюсь с ними. А потом можно и столицу, или Европу посетить. Мне осталось не так много времени, чтобы тратить его в бесполезном прозябании в этой дыре.

Я стоял, потрясенный словами женщины. Вот уж не думал, что лишь одна песня способна так повлиять на человека!

— Да не переживай ты так, Роман, — рассмеялась она. — Ты просто открыл мне глаза. Мои действия — лишь мое бремя. Не думай, что без тебя я бы так не поступила, — будто прочитала она мои мысли. — Желаю тебе счастливой дороги до Петербурга. А пока — пойду, поговорю напоследок с местными клушами, считающими себя высшим светом.

Мда-а… На такой эффект я даже не рассчитывал. Вообще боялся, что Аверьянова обидится на меня, что такой ее выставил! А тут все наоборот оказалось.

Из размышлений меня вырвала Настя, потребовавшая уделить ей внимание. А там и Аня подтянулась. Прием продолжался, переходя в обычный светский вечер — с беседами, обсуждением новостей и танцами. Только в этот раз петь для гостей будем не мы, а нанятые Борисом Романовичем скоморохи. И репертуар у них более привычный для местного слушателя. Потому — можно расслабиться и просто насладиться обществом своих дам. Не зря ведь и Волошин, и Краббе намекали мне на трудности в пути — потом будет не до веселья.

* * *

Поместье Лисовых

— Да где же, — шептал ожесточенно Николай, роясь в мусорном ведре своего отца.

Он совершенно случайно от служанки узнал, что ему пришло письмо. Вот только отец о нем ни слова не обмолвился! И сама служанка испугалась, что проговорилась о том. И наотрез отказалась помогать искать, боясь Игоря Ивановича как огня. Николай подозревал, что письмо ему прислал новый знакомый — Роман Винокуров. Он сильно не понравился Лисову-старшему, и отец Николая запретил сыну общаться с этим юношей. Вот только сам парень был в корне не согласен с родителем.

— Вот оно! — с облегчением и радостью выдохнул Николай, достав порванный пополам конверт.

Оглянулся украдкой — не идет ли кто, но все было тихо. Сестра в своей комнате сидит, учится вязанию под контролем няни. А мама с папой поехали по деревням — проверить подготовку к зиме крестьян. Папа Николая всегда старался все под своим надзором держать, а маме просто было скучно в поместье сидеть, вот и уговорила отца с собой ее взять. Все равно к вечеру вернутся.

Забрав заветные бумажки, Николай поспешил вернуться в свою комнату. И уже там старательно сложил разорванный пергамент и прочел послание. Как он и думал — письмо было от Романа. Оно и огорчило Николая, и одновременно вселило надежду. Да, новый знакомый не смог выполнить свое обещание, а ведь парень так надеялся хоть на денек вырваться из-под плотной родительской опеки! Зато Роман дал великолепную идею, которую стоит тщательно обдумать.

— Эх, еще бы как-то все на практике проверить, — с досадой протянул Николай. — Но ничего. Зато есть зарядка для ума! И надо Алексею Юрьевичу написать, может он сможет мои расчеты как-то проверить?

О своей тайной переписке с инженером Дубовым Николай не рассказывал никому. Даже Роману не поведал, лишь упомянув, что хотел к тому в ученики пойти. Это было отдушиной парня и если бы не староста их деревни, который те письма отправлял периодически вместе с крестьянами, едущими на торг, то и этого сообщения у него не было. Взамен Николай передавал старосте по два рубля в месяц из того жалования, что положил ему отец. Это было не сложно — ведь тратить-то деньги Николаю особо и негде. Никуда его и не отпускают, и журналы отец отказывается выписывать на его имя. Потому деньги потихоньку копятся. Если бы не воспитание деда, то и эти деньги его отец парню не давал. Но — положено.

— Ничего, Роман, я тебя дождусь, — прошептал азартно Николай. — И к тому моменту буду не с пустыми руками!

* * *

Дом Михайловых

Вечер шел своим чередом, когда я внезапно натолкнулся на Екатерину Савельевну. Вот уж не думал, что Борис Романович ее позовет! Однако сутенерша была здесь и весьма прекрасно себя чувствовала, не выбиваясь своим видом от остальных дам высшего света. Заметив мой взгляд, она улыбнулась и что-то шепнула проходящему мимо официанту. Тот кивнул и двинулся ко мне. Черт, и зачем я ей сдался?

Через минуту официант с подносом в руках уже был около меня. Предлагая стоящие на подносе напитки, он тихонько шепнул:

— Госпожа Совина просила передать, что у нее есть до вас важные сведения. Если вам они интересны, то она будет ждать вас на балконе в течение десяти минут. Если нет, то можете просто не приходить.

С чем он и удалился. Вот же ж… и что такого она может мне рассказать? Но интерес мой она разожгла, тут не поспоришь. Такая дама и впрямь может что-то важное знать — с ее-то деятельностью. Потому через пару минут я извинился перед девушками и все же отправился на назначенную встречу.

Балкон был открытым пространством, а время сейчас уже не летнее, потому выйдя на него, я поежился. Тут же ко мне подскочила сидящая в углу служанка и предложила плед, который я с благодарностью принял. Закутавшись в похожий плед, у перил стояла Екатерина Савельевна.

— Рада, что ты принял мое приглашение, — улыбнулась она. — И сожалею, что наше общение не задалось. Увы, в обществе слишком много предрассудков.

— Может быть. Что вы хотели мне сказать? — перешел я сразу к делу.

— У меня есть одна просьба и одно предложение. Возможно вы помните, я рассказывала, что начинала свою карьеру в Петербурге обычной билетной, — я молча кивнул, и женщина продолжила. — Пусть бордель, где я работала, был и из элитных, однако без посторонней помощи я бы никогда не смогла получить свободу и первые деньги на свое содержание. Моя просьба состоит в том, чтобы вы передали письмо моему благодетелю. Это князь, потому не бойтесь урона своей чести от встречи с этим человеком, — с усмешкой произнесла дама. — Вы пойдете мне навстречу?

Просьба и правда не выглядела чем-то предосудительным, а что там за князь — разберусь на месте. Новые знакомства в столице мне нужны, так почему бы не начать с благодетеля Совиной?

Получив мое согласие, Екатерина Савельевна довольно улыбнулась.

— Письмо я вам пришлю завтра утром перед вашим отправлением. К нему я приложу адрес с именем. А что насчет предложения? Готовы его выслушать?

— Выслушать — да, — спокойно кивнул я.

— Благодаря своей работе в столице, у меня накопилось много сведений об аристократах и важных людей города. Естественно про их… привычки в постели я вам ничего говорить не стану, — лукаво улыбнулась женщина. — Но вот где они чаще всего бывают… какие заведения популярны у Великих князей, а какие — у дворян попроще. В каких местах можно встретить в неформальной обстановке некоторых чиновников, чтобы завести как бы случайное знакомство… Вот это я могу вам поведать. За соответствующую плату, — закончила она.

И вот это ее предложение было поистине уникальным и очень ценным. Да, Екатерина Савельевна давно не жила в столице и там многое могло поменяться. Вот только сейчас темп жизни не такой быстрый, как в будущем, а потому — как минимум половина известной ей информации может быть еще вполне актуальной. Хотя бы по тем же заведениям, куда ходят аристократы Петербурга. Здания уж точно никуда не делись.

В задумчивости я посмотрел на Совину. У женщины был взгляд победительницы. Она прекрасно поняла, насколько меня заинтересовала, и наслаждалась этим.

— Сколько? — только и выдохнул я.

— О-о-о, Роман, — протянула она, — ну что за похабщина? Деньги — это важно, но гораздо важнее иное. Связи… сведения… услуги… — голосом змеи искусительницы, смакуя каждое слово, говорила она. — Без всего перечисленного никакие деньги надолго в руках не задержатся.

— И что вы хотите взамен? — напрягся я.

— Роман, я не плохой человек, смею надеяться, — вдруг вздохнула она. — И своих девочек я люблю и оберегаю. Как могу. Видели бы вы, в каких условиях живут иные… кхм, билетные. Если бы меня интересовали деньги, то я бы открыла много дешевых борделей, где даже простой матрос или крестьянин мог бы утолить свои самые потаенные желания за копейку. Поверьте, я бы смогла этого добиться, — вот тут — верю. С ее-то пробивной способностью и напором, она и правда могла открыть не один, а парочку борделей самого низкого пошиба. — Но я — женщина. И думаю о своем будущем. И как любая женщина, мне хочется детей и семью. В нынешнем же статусе я могу получить лишь первое, — снова вздохнула она. — Для второго мне нужно закрыть свое дело и заняться чем-то другим. Но как это сделать с текущим отношением ко мне? Прошлое не изменишь, как ни старайся.

Я еле сдержал усмешку. Тоже так думал, пока не попал в это время. Кто знает, может мне и удастся изменить прошлое не только отдельного рода Винокуровых, но и многих окружающих? А Совина продолжала изливать мне душу и свои желания.

— Мне нужно новое дело, Роман, — посмотрела она мне прямо в глаза. — Дело, которое принесет не меньший доход, но при этом не будет порицаться церковью и обществом. Я вижу в тебе человека, который легко на пустом месте может эти дела создать. Поэтому вот моя цена — ты поможешь мне поставить на ноги новое дело. Честное. Доходное. Статусное, — выделила она последнее слово голосом. — С теми сведениями, что я тебе дам, при правильном обращении ты легко сможешь завязать связи среди сливок общества нашей страны. И затем, используя их и свой ум, вернешь мне все сторицей.

Екатерина Савельевна замолчала, ожидая моего решения. А я… впервые посмотрел на нее не как на хитрую сутенершу, а как на человека, который сделал в молодости ошибку, или просто так сложились обстоятельства, и сейчас отчаянно пытается все исправить. Понятно, что она привыкла к определенному уровню комфорта и дохода, и терять их не хочет. Но прекрасно понимает, что ее положение — тупик. Карьерный и социальный. А дама она амбициозная. Другая бы не оказалась сейчас в обществе аристократов, даже имея столь сомнительную славу. Стоит ли мне соглашаться? Из-за чего я вообще стал от нее отстраняться, ведь откровенного зла от нее никогда не видел и не получал? Как раз из-за ее репутации и сомнительной профессии. Но если она реально перестанет быть сутенершей и займется честным, или иначе — легальным и одобряемым в обществе делом, то за знакомство с ней уже никто не будет смотреть на тебя косо. Еще и в той же церкви одобрительно покивают — мол, вытащил заблудшую душу из греховной деятельности.

— Я согласен при одном условии, — решился я.

— И каком же?

— Когда я найду дело, которое вы описали, и буду помогать вам ставить его на ноги, вы в тот же миг распустите свой бордель и сходите в церковь, где проведете покаянную службу.

— Еще и вас в процессе поблагодарив, да? — с пониманием улыбнулась Совина. — Что ж… я не против. Завтра вместе с письмом вы получите и соответствующие бумаги от меня.

Больше задерживаться на балконе женщина не стала. Итак озябла несмотря на накинутый на плечи плед. Я же решил остаться пока и подышать свежим морозным воздухом. Раздавать обещания легко, но теперь ведь придется его выполнить. С другой стороны — ехать в столицу совсем наобум было той еще авантюрой. И рассчитывать лишь на помощь Николая Карловича глупо. Я ведь даже не знаю, кому кроме своего начальника она нас хочет показать. И как Великий князь отнесется к творчеству из будущего.

Тут ко мне снова подошел официант, передав, что со мной еще кто-то хочет приватно побеседовать. Кто именно — на этот раз мне не сказали. Но в принципе на таких вот приемах и ведутся значимые беседы, которые затем перерастают в какие-то начинания, влияющие на жизнь сотен и даже тысяч людей — в зависимости от возможностей самих гостей. Поэтому я отказываться не стал. Мало ли, может еще кто-то хочет весточку в столицу через меня передать. Еще один обязанный мне человек лишним не будет.

Официант повел меня вглубь дома и остановился перед одной из дверей.

— Вас ждут, — указав на нее, сказал мне лакей.

После чего легонько толкнул дверь, но не до конца. Удивившись такой таинственности, я зашел внутрь и встал как вкопанный. Это была девичья спальня. Шторы были плотно задернуты, на стенах висели канделябры с горящими свечами, погружая комнату в полумрак, а на широкой кровати в откровенном платье сидела Арина. Дверь за моей спиной закрылась, отсекая всех посторонних и оставляя одну мысль:

«Да что же ей неймется-то⁈»