7 ноября 1859 года

Утром я проснулся рано, еще солнце не взошло. Сказалось, что вчера в карете выспался. И мандраж никуда не делся. Мало того что уезжать не сегодня, так еще и выступать вечером перед аристократами города. Уверен, Борис Романович постарается позвать как можно больше народу и самых влиятельных горожан. Опозориться перед такой толпой — потерять лицо на многие годы вперед.

Я постарался отогнать от себя негативные мысли, занявшись привычным делом — тренировкой. Вчера вынужденно пропустил ее, надо наверстать. Параллельно в голове я выстраивал расписание своего дня. Емельян Савватеевич вчера через Тихона передал, что последняя репетиция назначена на двенадцать часов. Причем пройдет она в доме Михайлова — чтобы мы могли оценить акустику зала и правильно расставить инструменты, а слуги Бориса Романовича — мебель для гостей. До этого момента я совершенно свободен. Хотелось бы еще узнать у адмирала, во сколько у нас выезд и как будем двигаться. Так-то вариантов немного. Железных дорог еще нет. Даже до Калача из Царицына пока не достроили. Остается два пути — дилижансами, либо по воде. И так как Николай Карлович занимает должность заместителя морского министра, я подозреваю, что мы именно водным путем и отправимся. Главное, чтобы лед не встал, пока добираться будем. Сейчас пока Волга еще не замерзла, и лед на ней должен встать ближе к концу месяца, а то и в начале декабря. Но вот севернее, куда мы отправимся, уже холоднее и какая там ситуация с ледоставом — я не знаю. Потому и хочу уговорить адмирала, чтобы он позволил мне с собой мою карету взять. В ней всяко теплее ехать будет, если придется сменить корабль на наземный транспорт.

Еще одним пунктом моего плана на день было посещение цирюльника. И подровнять волосы надо, и побриться. Этим в первую очередь и займусь, а пока буду наводить марафет на голове, Тихон сбегает до адмирала и передаст ему записку. Ее я как раз сел после своей зарядки писать, с просьбой о разговоре до начала приема. Очень рассчитываю, что Николай Карлович найдет для меня минуту.

От чистописания меня отвлек Тихон.

— Господин, завтрак готов. И тут эта… мальчишка прибежал с письмом до вас.

«Репетицию решили перенести? Или Борис Романович что-то хочет сообщить?» — гадал я, пока разворачивал бумажный лист.

Но все мои предположения оказались неверными. Письмо было от Фаррух-хана. Мужчина писал, что на днях прибыл в город и очень надеется со мной увидеться до моего отъезда. Смотри-ка, и про это успел разузнать! Небось приезд адмирала и мое выступление сегодня — топ новость всего города.

Отказываться от встречи я не видел смысла. Не думаю, что сильно задержусь у перса в гостях, поэтому быстро позавтракав, тут же и отправился к дому купца Али.

— Роман-ага, как я рад вас видеть! — привычно раскинул руки в сторону купец при моем появлении.

Али попытался по своей привычке завязать разговор ни о чем и обо всем сразу, но мне пришлось его прервать, заявив, что времени у меня в обрез. Тут и врать не пришлось, я как подъехал, Тихона тут же к Краббе отправил, и потому хотелось бы поговорить с Фаррухом до возвращения слуги.

Перс встретил меня радушно, и тоже поначалу хотел завести пространную беседу. Пришлось его, как и Али, оборвать, но уже более вежливо.

— Прошу прощения, уважаемый Фаррух, но у меня сегодня очень насыщенный день. Итак удалось с трудом выкроить время на нашу встречу — настолько она для меня неожиданна.

— Понимаю, — вздохнул мужчина и потянулся за какой-то бумагой. — Прежде чем я расскажу, зачем искал с вами встречи, прошу прочесть вот это.

Заинтриговал он меня. Взяв бумагу, я вчитался в ровные строки текста. После чего мое удивление еще сильнее повысилось. Бумага была написана не кем-то, а самим Удальцовым — помощником начальника жандармского управления нашего уезда! Ивана Ивановича я помнил. Честный служака, благодаря которому удалось отбиться от надуманных нападок Краббе. Потому доверие к его словам у меня было. И вот в этой бумаге жандарм писал, что ему известно о принадлежности Хана Фарруха Резаи к бабидам. А также он, Иван Иванович, уведомлен о желании Российской империи найти точки соприкосновения с представителями учения к совместной выгоде. И мешать этому делу не будет, сохраняя принадлежность Хана Фарруха Резаи к учению бабидов в тайне. Кажется, я начинаю догадываться, о чем хочет поговорить со мной Фаррух.

Отдав бумагу, я однако не стал высказывать свои догадки вслух, предпочтя все услышать от самого перса.

— Как ты видишь, — начал Фаррух, — власть в твоей стране не имеет ничего против нашего учения. Более того — они хотят сотрудничать с нами. Однако сделать это на высоком уровне сложно из-за международной обстановки.

— Что ты имеешь в виду?

— Официально ваш император поддерживает шаха Персии, — стал пояснять мне мужчина, пригубив чая из чашки. — Торговля между нашими странами растет. И до недавнего времени в вашей стране очень косо смотрели на наше учение, проводя параллель между нами и вашими революционерами двадцать пятого года. Но сейчас ситуация изменилась. После казни Бабы наше учение разделилось на две ветви. Часть верных последователей Бабы осталась верна своим радикальным взглядам и желанием сместить шаха путем переворота. Другая не менее верная часть, к которой отношусь и я, считает, что силовой метод приведет лишь к еще большим горестям в нашей стране и надо искать иные, более мирные пути для изменения общества. Лидер нашей ветви, мирза Хусейн Али, имел разговор с представителями вашей страны и нашел полное взаимопонимание. Он дал мне задание — создать выгодное для наших стран дело, которое будет полезно и Персии и России. И в то же время, к этому начинанию не будет иметь отношения шах.

— Пока я не услышал, с чего вообще ты думаешь, что император поддерживает вашего лидера, а не кто-то за его спиной из высоких чиновников хочет таким образом по-иезуитски рассорить наших правителей. С твоих же слов шах вас не любит. Узнав о начинании между моей страной и вами в обход его взора, он точно не будет этому рад. Из-за чего первым делом пошлет моему императору гневное письмо. Опять же ты сам сказал — торговый оборот между Россией и Персией растет. Не вижу причин, зачем моему императору влезать в такую сомнительную авантюру. И ты ведь еще и меня хочешь втянуть в это, я правильно понял?

Ответил Фаррух не сразу. Я же собирался отказаться, что бы он мне ни предложил, но сделать это не в резких тонах. Все же перс мне был симпатичен как человек, да и их учение на мой взгляд было очень правильным и человечным. Вот только влезать в большую политику не хотелось совершенно. Без собственного влияния хотя бы внутри своей страны я не только буду пешкой, но и легко могу превратиться в разменную монету.

— Все дело в англичанах, — наконец ответил Фаррух. — Позиции Великобритании в окружении шаха становятся все сильнее. Тебе ли не знать, после Крымской войны, как к вам относятся на туманном острове. Если бы не их деятельность, то ты был бы прав — вашему императору совсем не нужно было бы сотрудничество с нами. Наш вариант… как бы больно мне это ни было говорить… запасной для ваших дипломатов, — признался Фаррух.

Вот оно что! Если все так, то это уже больше похоже на правду. А также я оценил честность мужчины. Не стал увиливать или выставлять себя и свое учение — как единственных союзников России в Персии.

— Ваши власти с недоверием относятся к нам и нашему учению. Чтобы переломить это мнение и нужно совместное дело. Взаимовыгодное, в котором мы сможем лучше узнать друг друга, — закончил обрисовывать ситуацию Фаррух.

— Хорошо. Но я тут причем? — все же задал я самый главный вопрос.

— Видишь ли, это дело должно быть полностью между Россией и сторонниками нашего учения. Ты один из немногих людей, которые знают о моей тайной деятельности в этом городе, это раз. Ты уже шел нам навстречу и выполнял работу для наших сторонников, это два. И наконец, самое важное — ты никому не рассказал о том, что ты для нас конкретно делал. Верные шаху люди до сих пор не знают, что я бабид — это три.

— Я же говорил тому же Иван Ивановичу, что рисовал для вас картины.

— Да, — кивнул перс, — но что именно за картины — ты не упоминал. И какое они имеют тайное значение. В тебе я уверен. В остальных — нет. Если я обращусь к кому-то еще, то о моей приверженности к учению Бабы может стать широко известно. Либо же в наши дела будут вовлечены верные шаху люди, которые припишут все лавры себе и шаху. В последнем случае как ваш император убедится, что мы верны своему слову? Как оценит наш вклад? Или посчитает, что мы не способны ничего сделать без ресурсов, подвластных шаху, и нет смысла работать с нами, рискуя получить дипломатический скандал?

Слова Фарруха логичны, вот только — не переоценивает ли он меня?

— Как я-то смогу помочь в этом деле? — повторил я свой вопрос.

— Я думал, пока был в пути, какое начинание стало бы выгодным для наших стран. И пришел к выводу, что нет ничего лучше показать свои мирные и полезные цели, как построить железную дорогу, — с гордостью вскинул голову Фаррух. — Ты рассказывал, что у вашего рода есть лесопилка, и вы сейчас поставляете брус и доски для одной железной дороги. Но в следующем году ваш контракт закончится, и тогда вы сможете поставлять то же самое уже для нашего дела. Дорога от Решта до Тегерана — большое начинание. Долгое. Взаимовыгодное. И позволит показать вашему императору, что в нашей стране остались сторонники Баба даже на самых высоких постах, которые и будут проталкивать этот проект и ставить свою подпись на документах. Я слышал, что ты уезжаешь в Петербург. Полагаю, у тебя будет время подумать над моими словами и дать ответ, когда вернешься. Смею верить, что он будет положительным. Тогда привлечение к проекту союзников из России — на тебе. Будет лишь одно условие — они должны знать, что это проект между нами, бабидами, и вашей страной. Не все конечно, лишь ответственные руководители. Это станет подтверждением с вашей стороны, что вы работаете с нами, а не с шахом.

Озадачил Фаррух, так озадачил. Хорошо хоть время подумать дал. Действительно — железная дорога, это очень большое и выгодное начинание. Особенно в нынешние времена, когда за этими путями — будущее. Фактически постройка железных дорог создает новые торговые пути, меняя экономическую географию мира.

— Благодарю за доверие, — протянул я ошеломленно. — Я подумаю над твоими словами.

— О большем и не прошу, — с улыбкой закончил перс.

Тепло попрощавшись со мной, Фаррух проводил меня до самых дверей, выказывая тем самым свое глубокое уважение. Нет, ну надо же! Никогда я не думал, что меня будут в большую политику тянуть. Где я и где принятие решений на государственном уровне? Даже став невольно аристократом, я о таком не задумывался. Да что там — мой отец вон в каком поколении дворянин, но даже в собственном уезде никакую должность не занимает. А тут если впрягусь, то резко в высшую лигу попаду. Нет уж, как бы я к Фарруху хорошо не относился, но если за время посещения столицы не обзаведусь хоть какими-то связями, то придется ему отказать. Или перенаправить к другому человеку. Мне еще жизнь дорога, а в большой игре ее потерять — раз плюнуть. Там иные законы правят, часто не прописанные на бумаге.

— Господин, — встретил меня у кареты уже вернувшийся от адмирала Тихон, — передал я ваше письмо и дождался ответа, как вы и велели. Вот, — протянул он мне записку.

Николай Карлович согласился меня выслушать, но уже когда мы окажемся в доме Михайлова. Пообещал лишь прибыть пораньше и поговорить до моего выступления. И то хлеб.

Время до репетиции еще оставалось, и я решил все же выполнить свое желание с посещением цирюльника. Поэтому на репетицию я отправился с короткой стрижкой и гладко выбритым лицом. Лишь небольшой пушок под носом оставил. Усы у меня уже растут, пусть пока и не особо быстро. Ничего, через годик уже нормальные появятся — наследственность в этом плане у меня хорошая, достаточно на папу посмотреть.

— Роман Сергеевич, прошу за мной, — встретил меня с поклоном лакей Михайловых.

Он же и проводил в главный зал, где потихоньку собиралась труппа. Собственно, были почти все кроме Тишкова. Но репетиция назначена на двенадцать, а до этого времени еще было десять минут, поэтому можно и подождать.

— Роман, рад тебя видеть, — вышел Борис Романович, пока я со стариком Завадским обсуждал, как лучше поставить музыкантов. Тут он окинул взглядом мою «труппу» и слегка скривился. — Ты же понимаешь, что лучше твоих музыкантов переодеть? К вам, Ульян Игоревич, у меня претензий нет, вы отлично выглядите. Но вот остальные…

— Не было времени, — пришлось мне признаться, что вид мужиков в простых рубахах и правда будет выбиваться из атмосферы вечера. Еще и учитывая, какие песни мы будем петь.

— Я с твоего позволения распоряжусь, чтобы им подобрали что-то из нарядов моих слуг, — любезно улыбнулся Михайлов. — Но на будущее — в столицу тебе их лучше приодеть.

— Благодарю, — кивнул я мужчине.

Тишков прибыл точно в срок. Он тоже скривился при виде остальных музыкантов и уже не слегка, как Борис Романович, а словно лимона откусил. Но когда узнал, что тех переоденут, успокоился. И мы все же приступили к репетиции, начав со знакомого «Петропавловска».

* * *

Комната Арины Михайловой

Девушка с самого утра была на взводе. Ее чуть ли не трясло от нетерпения, и она молилась, чтобы Роман Винокуров точно приехал, а главное — сразу не сбежал из их дома после выступления. Первая хорошая новость пришла от слуг, сообщивших о том, что музыканты во главе с юношей уже собрались в их доме. Первым порывом Арины было выйти к ним и поздороваться, а заодно — лично убедиться, что Роман и правда приехал… Но она усилием воли загасила его в себе.

«Нельзя, чтобы он о чем-то догадался! — убеждала себя Арина. — Иначе точно после выступления сбежит».

План, как заманить парня к себе в комнату, а затем убедить его разделить ложе, у девушки был. Рискованный, но ее жажда мужской ласки затмевала рассудок, отметая все страхи и голос разума. И сейчас девушка приступила к подготовке. Первым делом ей нужна была бумага с пером и чернилами. А уж затем… Арина бросила украдкой взгляд на шкаф, где висело платье, сшитое для нее тайком, через госпожу Совину. Такое же, в каком ходят ее девочки. И, по словам самой Екатерины Савельевны, именно Роман его придумал. Арина покраснела от смущения, когда вспомнила, как это платье на ней выглядит.

— Он точно не сможет устоять! — кивнула она своим мыслям, и принялась за дело.

* * *

Акустика у зала была отменной. Даже слишком. Звук доносился до самых дальних частей огромного помещения, я специально проверял, отходя от труппы во время репетиции. Потому можно было не переживать, что кто-то не услышит наше исполнение. Даже если люди будут создавать гул своими перешептываниями, другим слушателям это не помешает.

Отрепетировав первую песню, мы перешли ко второй. И когда закончили, я был доволен результатом. Да, некоторые шероховатости еще были, но мучать труппу дальше не было смысла. Лишь устанут и в самый ответственный момент облажаются. Поэтому я отправил мужиков переодеваться в те наряды, которые им выделил Борис Романович, а сам с Завадским и Тишковым остался в зале.

Делать особо было нечего и единственное, что нам оставалось, это обсудить дальнейшие планы.

— В столице нам нужно поселиться недалеко друг от друга, — первым высказался Ульян Игоревич. — Так спокойнее. И место под репетиции подыскать, если Николай Карлович этим не озаботится.

— Еще неизвестно, сколько времени ждать придется, — поморщился Тишков. — Уверен, что не меньше недели пройдет, прежде чем нас куда-то позовут. Кстати, — посмотрел он на меня, — на ком будет оплата нашего жилья? Если вы, к примеру, решите поселиться в дорогом доходном доме, то я такое не потяну.

— Нужно будет смотреть на месте, — ответил я уклончиво.

Платить за Григория Лукьяновича мне не хотелось. Вон, Завадский о том даже не упомянул — сам на свои силы рассчитывает. А мне о постое для остальных членов труппы думать надо будет. С амбициями и характером Тишкова, мне еще и о нем думать совсем не хочется. Тот это понял по выражению моего лица и лишь надменно отвернулся. А после и вовсе покинул нас.

Со стариком мы также обсудили и нашу поездку. Я поделился тем, что хочу взять с собой невесту и ее сестру, чтобы в обществе косо не смотрели, что она со мной в одиночку едет. К чему Ульян Игоревич отнесся со скепсисом.

— Стоит ли дам в столь длительное путешествие брать, да тем более поздней осенью? Как бы не заболели они в пути, еще сгубите невесту. Я понимаю, что ей хочется в столицу, но это же дополнительные расходы, Роман. И подорожную выправлять надо. На нас Николай Карлович потратится, а вот для девушек — уже вряд ли. Придется тебе самому этот вопрос решать.

Меня заинтересовало, что за подорожная. Оказалось, что специальный документ для проезда внутри страны. Более того — при въезде в город еще и документы проверяют, как на границе какой, и пошлину взимают. Вот уж не знал! И в той подорожной нужно писать — для каких целей едешь в столицу, откуда, на какой срок. Словно не внутри страны перемещаюсь, а за ее пределы. Так вот откуда такое отношение у жителей столицы к остальной территории России взялось, будто там другая страна! Не на пустом месте, а вот из таких мелочей оно и образовалось.

Наш разговор прервало появление адмирала Краббе. Тот пришел не один, а в сопровождении своей свиты, из-за чего зал сразу наполнился людьми. Но даже так, он все равно еще казался пустым.

Увидев Николая Карловича, я извинился перед Завадским, что покидаю его, и устремился к адмиралу навстречу.

Тот тоже меня заметил и, отдав какое-то распоряжение своему адъютанту, остался в одиночестве ждать меня. Через пять минут, обменявшись приветствиями, я сразу перешел к делу.

— Николай Карлович, хотелось бы для начала узнать — каким путем мы отправимся в столицу? Я на своей карете и не хотелось бы ее оставлять в городе.

— И не придется, — хмыкнул Краббе. — Надеюсь, она у вас оборудована для дальних переходов, потому что мы двинемся сухопутным путем.

— Я думал, что нам предстоит путь по воде, — удивился я.

— В другое время года так бы и было, — кивнул офицер, — но сейчас навигация по Волге, а уж тем более по северным озерам, уже завершена. Идти на корабле в Петербург необоснованный риск. Можно попасть в шторм и не добраться до столицы, — объяснил он мне.

А я и не подозревал, что все так серьезно. Почему-то считал, что главное препятствие — это скорое замерзание воды, а оказывается, что дело совсем в ином. Но это был не единственный вопрос, который я хотел с ним обсудить, а потому перешел к главному — к возможности взять с собой Настю с Аней.

— И зачем вам в столице ваши дамы? — хмыкнул Краббе. — Дело конечно ваше, но не лучше ли будет их оставить дома? Путешествие предстоит не из легких, если хотите показать им столицу, то отложите это на более благоприятное время года.

— Анастасия с Анной тоже хотели бы себя попробовать в музицировании. Пару песен я им написал, вот и мнят, что смогут покорить Петербург своими голосами.

— А не боитесь, что у них получится? — весело спросил адмирал. — Тогда же им кавалеры прохода не дадут. Устанете отваживать, да и сами дамы… кхм… могут не сдержаться.

— Я верю в благоразумие сестер, — дипломатично не согласился я с Краббе.

— Дело ваше, — пожал он плечами. — Подорожную, так и быть, выправят и на их имя тоже. Но за их досуг отвечаете сами.

С этим я спорить не собирался, поблагодарив Краббе за будущую помощь с документами. Больше разговаривать нам сейчас было не о чем, и я покинул общество адмирала, сославшись на необходимость проверить труппу.

Через полчаса стали собираться гости. А еще через час прибыли и сестры Скородубовы. Девушки выглядели великолепно, хоть и надели свои старые наряды. Среди приглашенных я встретил и Марию Парфеновну, чему был рад. Так, гуляя по залу в обществе близняшек и раскланиваясь с прибывшими гостями, а с кем-то и просто знакомясь, я и провел время до начала выступления. Именно оно было «гвоздем» сегодняшнего вечера. И именно оно должно было его открывать.

— Дамы и господа, — зазвенел ложечкой по бокалу, привлекая всеобщее внимание, Борис Романович. — Рад вас всех приветствовать в своем доме. Мы собрались, чтобы поблагодарить уважаемого Николая Карловича за его нелегкий труд в креплении обороноспособности нашей страны. Господин контр-адмирал. От лица всего света города Царицын приносим вам нашу искреннюю благодарность и надежду, что вы еще посетите наш город, но уже по не столь печальному поводу.

Михайлов еще минут пять разливался соловьем, после чего все же перевел тему и на меня с труппой.

— Ну а сейчас давайте поаплодируем нашим музыкантам, которые исполнят нам настоящий гимн храбрости и мужеству наших моряков. Роман Сергеевич, прошу!

И с этими словами зал затих, а варганщик первым затянул свою мелодию.