Когда в Европе, куда ни глянь, глаз встречал следы человеческой цивилизации, а автохтонные девственные леса с населявшими их диковинными зверями остались разве что в сказках и на старинных полотнах, высадившиеся на острове Тасмания участники экспедиций были поражены удивительной сохранностью местной архаичной флоры и фауны. Даже в наши дни многие острова сохраняют особый образ жизни, отделенный от материков толщей воды, чем привлекают жаждущих неизведанного туристов.
Нечто похожее мы находим и в отдаленных уголках материка, отделенных от центров цивилизации не морем, а глухими лесами и долгими часами пути. Неслучайно один прекрасный сайт назвал такие места «малыми островами», подчеркнув их общую черту – сохранность аутентичной атмосферы, защищенной от влияния глобализации стеной расстояний, лесов и информационного вакуума. Я не раз оказывался на подобных «островах», путешествуя по заповедным железным дорогам, и в конечном счете осознал, что самым ценным элементом таких заповедников остаются не пейзажи, а люди. К счастью, я ни разу не разделил судьбу экспедиции Кука, но, напротив, встретил в этих людях редкую концентрацию двух абсолютных величин нашего существования, искусно воспетых Тарковским в его фильмах: любви и самопожертвования.
…Был поздний полдень прохладного ноябрьского дня; небо играло быстросменяющимися красками, подгоняемыми спешащим куда-то ветром. На улицах поселка Авнюгского было пустынно, как и у «посадочной» – деревянного сарайчика с платформой у рельсов узкоколейки. Сегодня поезда нет в расписании, но мы все равно пришли – в какой-то детской надежде отправиться в путешествие по железной дороге.
На помощь приходит свет в окнах местной библиотеки. Там для нас выписывают поезд вне расписания (мужика с дрезиной) и даже договариваются о ночлеге в деревне Поперечка – конечном пункте 30-километровой узкоколейки. Ее грузовая функция канула в Лету вместе с государственным леспромхозом, но осталась функция социальная: железная дорога по-прежнему соединяет «агломерацию» Соезера – два поселка у устья речки Сойги, впадающей в озеро Соезерское, – с остальным миром. На озере давным-давно поселились монахи, ищущие уединения в водораздельных таежных лесах, а чуть поодаль уже в советское время возникла та самая Поперечка – модельное микропоселение освоителей леса, со своей инфраструктурой, культурой и… поездом до материкового коммунизма. Коммунизм так и не построился, леспромхоз развалился, и даже монахи уже не уединяются – но кто-то все еще живет там, куда вот-вот отправится наша дрезина.
В тот первый раз я быстро переполнился впечатлениями от пути и потерял счет деталям, сменявшимся под звонкий стук колес «пионерки» и фырканье выхлопной трубы, прямо под которую, как потом оказалось, съехал мой рюкзак, впитав в себя всю гамму ароматов бензина АИ–80. Поросль березы сменялась дородными раменями, а те – необъятным болотом; проскочили речку с водой темнее, чем ноябрьская ночь; какие-то лесные зимовья, резкий поворот – и снова густой лес, речка, болото, над которым вдруг из-за сиреневых облаков выглянуло яркое апельсиновое солнце, чтобы уже через несколько мгновений обозначить конец короткого осеннего дня. Через несколько поворотов мы приехали на станцию с двумя путями, несколькими сараями и полным отсутствием признаков жилых строений. «Вот она, зловещая Поперечка», – закралась мысль, но тут же развеялась встречей с Валентиной – хозяйкой дома, принимавшей нас на ночлег. А Поперечка оказалась уютным поселком по оба берега речки Сойги – оттого и название.
Сначала была баня, остывавшая за кем-то, но все равно баня – это приземленное сумеречное пространство, где жар и пар делают свою мистическую работу. Потом мы ужинали, смеялись вместе с Валентиной, угощались и настойками, слушали про жизнь на Сойге… Я лишь помню, что разморился до состояния, когда сон берет за плечи и кидает в свое царство безо всяких «но». Утром, еще в сумерках, мы быстрым шагом шли по лесу в сторону святого места на берегу озера. На обочинах то там, то тут лежали тончайшие наброски ноябрьских белых покрывал. Первые отблески дневного света были встречены на кровле деревянной колокольни, откуда открывался вид на всё сакральное место: вдающийся в озерную гладь небольшой полуостров, на котором в высаженной монахами кедровой роще покоится ансамбль монастыря и погост при нем. Чуть поодаль – сама деревня Соезерская Пустынь, составленная из крепких двухэтажных пятистенков, обрамляющих берега вытекающей из озера Сойги. Едва ли с десяток изб обжиты зимующими деревенскими, так что над всем пространством берега царит глубокая тишина, усиливающая ощущение святости.
Так же бодро мы возвращаемся в Поперечку, и свежее видéние быстро ускользает в разряд удивительных миражей. Быстрые объятия с улыбчивой Валентиной и посадка в поезд по расписанию – тепловоз и вагон, который местные школьники расписали цветами. Я стою в тамбуре восхищенным зрителем: рельсы убегают из-под поезда, колеса отстукивают звонкий ритм – сначала первая пара, потом вторая. Вагон раскачивается из стороны в сторону, внутри чувствуется присутствие людей, объединенных невидимой нитью. Вдруг остановка посреди леса; не успеваю я осознать момент, как раскрывается дверь, и в нее буквально залетает холщовый мешок в метр высотой, набитый брусникой. Затем другой, и я от неожиданности неловко пячусь в другой конец тамбура. Наконец залезают двое парней: шапки на макушке, потертые ватники – собирали вот два дня, везем на сбыт, тем и живем. Поезд трогается, и теперь вместе со всеми пассажирами на стыках пути слегка подпрыгивает и осенний лесной урожай.
Несколько лет Сойга и ее обитатели жили во мне теплым воспоминанием. В следующие разы я уже приезжал с группами туристов в мир Бориса Петровича. Крепко сложенный, с южными, немного цыганскими чертами лица, он стал незаменимым хранителем благополучия соезерского края. После развала леспромхоза он, бывший машинист на вывозке леса, взял под свою опеку линию до Поперечки, а заодно стал и местным депутатом, и радетелем за водопровод в Авнюгском. Казалось бы, уже эти дела должны отбирать всю энергию, но Петрович с радостью организовывал наш прием, в чем ему помогали и дочка с супругой, и уже знакомая нам Валентина, и староста Поперечки.
– А где твой машинист, Борис Петрович? – спрашиваю я севшего за пульт управления тепловозом героя.
– Да вот, сбежал он, в Архангельск! Здесь у него жена осталась с детьми, а он там любовницу нашел. Теперь я сам еще и пассажиров вожу…
– Ну, история!
Несмотря на роль менеджера всей Авнюгской узкоколейки, Петрович сам чинил и водил тепловозы. Вот и на этот раз он спрашивает, все ли на борту, и дает ходу. Каким вдруг все становится упорядоченным и гармоничным! Вот ветка в депо, вот то самое первое болото, которое зимой заносит метель, и тогда Петрович выезжает таранить переметы старым деревянным снегоочистителем. Не прочистишь вовремя – беда! Всякое бывало…
Теперь, летним днем, болото покрыто мириадами белых пятен – цветет пушица. Дальше – снова лес, а та самая речка с темной водой оказывается Мармажом, который железная дорога пересекает по высокой насыпи. Укреплять ее – отдельная головная боль; для этого на хозяйственной платформе везут кучу песка с камнями. Зимовье перед резким поворотом отмечает место, где раньше уходила далеко в лес хозяйственная часть узкоколейки. Затем – брутально сложенный мост через вторую лесную речку, Кестваж. О, эти финно-угорские названия, простирающиеся мелодичной симфонией по всему Русскому Северу!
Вот и второе болото, тоже охваченное белым пламенем, и вновь нас встречает яркое закатное солнце, сверкающее в еще не высохших каплях после летнего дождя. Наконец – станция: домик с инвентарем, гаражи для дрезин, горка для завоза автомобилей на ж/д платформу. Все вдруг становится таким логичным и… родным, что ли?
В пути на Сойгу. Фото Антона Винокурова
Чем нас встречает малый остров, когда не нужно никуда спешить? Вот бывший детский сад, где Валентина с дочкой Петровича накормят ухой, котлетами и нежнейшими пирожками с брусникой. Вот магазин, который отворят по запросу (запросы обычно касаются пивного раздолья). Вот деревянный мост, под которым задорно журчит густая вода Сойги, вдоль ее берега ютятся несколько банных домиков. На другом берегу – ряды типовых каркасных домов, а за ними – стена соснового леса. Песчаная дорога разветвляется: туда – дом Валентины, там – баня, а еще в стороне мы тоже ночевали в домике с печкой и скрипучими половицами. Куда ни пойдешь – все знакомое. Есть на просторах малого острова несколько автомобилей, заточённых в границах бездорожья Поперечки. Без номеров, подвозящие к нашему пикнику на берегу озера свежую рыбу, чай и дрова. Словом, все пребывание в Сойге нас окружало нескончаемое желание поделиться этим особенным миром, подать его так, чтобы у гостей оставалось только физическое и душевное блаженство, квинтэссенцией которого становятся посиделки на крыльце с видом на закатную акварель, расстилавшуюся над селом. За этим катарсисом всегда стояли открытые душой Петрович, Валентина и староста.
– А еще можем на дальние озера съездить! У нас их здесь семнадцать штук. Там рыбку наловим, уху сварим.
Затем я предложил Петровичу делиться своим уникальным опытом менеджера узкоколейки, и так туристы начали укладывать новые шпалы и управлять дрезиной. Мы отточили программу и уже обсуждали, как бы соорудить в Сойге красивую пассажирскую платформу и обустроить детский сад под гостевой дом.
Во всей этой истории я чувствовал необходимость соблюдать невидимую грань, за которой развитие туризма начинает наносить непоправимый вред аутентичности и искренности происходящего. В какой-то момент, когда число приезжающих выходит из-под контроля, местные нащупывают струнки, за которые нужно дергать для извлечения прибыли. И никто не вправе их осуждать: если какой-нибудь музей или мастер-класс приносят больше денег, чем мучительный сбор брусники, то выбор в пользу более легкого рубля очевиден. Но масштабирование и коммерциализация напрочь убивают первозданную магию малых островов, их пронзительную подлинность и духовный супрематизм, какого не найти на «материке». А щедрое гостеприимство и бессребреничество местных жителей – не просто естественная часть этих качеств, а истинный источник того, что притягивает сюда людей.
Сойга
Каждый наш отъезд из Поперечки заканчивался крепкими объятиями всех со всеми. И тогда в душе моей разгоралась бесконечная радость: за Петровича и его команду – за то, что поделились своим сокровенным и, надеюсь, почувствовали себя нужными, и за приехавших издалека москвичей – за то, что прониклись этим особенным, ни на что не похожим опытом. А вдруг кто-то из них понял для себя что-то важное, созерцая водную гладь озера из-под сени кедровой рощи?
P. S. В начале 2024 года после долгих тяжб с руководством Верхнетоемского района Борис Петрович был вынужден сдать узкоколейную дорогу администрации и отойти от дел. Однако уже летом он вновь стал возить пассажиров до Поперечки.