Если бы мне дали возможность вспарить птицей в любом месте, то я бы выбрал высокий берег Северной Двины, на котором стоят два храма при селе Пермогорье – следующей остановке на пути к Петровичу и его узкоколейке. Увидел бы я примерно ту же сцену, которую Игорь Грабарь зарисовал во время своей экспедиции: деревянные главки, вздымающиеся над береговым перелеском и оттого заметные любому путешествующему по реке.

На самом деле ближайшая деревня называется загадочно – Придворные Места, а само Пермогорье объединяет куст деревень, раскинувшихся по этим самым «пермским горам» – высокому берегу реки, на котором когда-то были встречены пермяки, то есть представители финно-угорских народов. Впрочем, во времена сооружения храмов здесь уже вовсю хозяйничали русские крестьяне. Долгими зимними вечерами они стали расписывать предметы мебели и быта, положив начало удивительно своеобразной традиции пермогорской росписи. В окрестных деревнях стали развиваться разные ее варианты: где-то чаще воспроизводили типовые сюжеты навроде сватовства, а где-то, как в Пермогорье, чаще рисовали сказочную птицу Сирин, которая может заманить своими тягучими песнями в безрассудство и мир мертвых. Почти все росписи объединяют богатые растительные орнаменты, схожие со скандинавским курбитсом и уходящие корнями в библейские сюжеты и окрестные леса.

Пермогорье

Но с чего это вдруг крепкие таежные крестьяне обратились к столь трогательному фольклорному искусству? Одним из источников вдохновения могли быть осевшие неподалеку старообрядцы. После очередного (уже внутреннего) раскола в знаменитой Выгорецкой обители на востоке современной Карелии часть общины переселилась в леса неподалеку от Пермогорья и Черевкова. С собой они принесли навыки искусной книжной отделки и иконописи, которые, видимо, перекочевали к окрестным крестьянам, но уже в виде более прозаичной бытовой росписи. Так и шведские крестьяне, украшая дома, вдохновлялись церковными печатными изданиями, попадавшими к ним из Германии.

Вместо благодарности за культурное обогащение старообрядцы нередко получали очередную волну гонений, на которые они поначалу отвечали массовыми самосожжениями – гарями. По печальной традиции после таких акций в дома жертв приезжали представители властей и реквизировали имевшиеся запасы хлеба. Местные администрации вели поголовный учет непокорных последователей неодобряемых течений, но полностью искоренить старообрядчество так и не смогли – оно само сошло на нет уже в XX веке. От былых скитов не осталось ничего, кроме лесных полян да тех самых расписных прялок и лукошек, разбросанных по музеям и частным коллекциям.

Вероятно, именно от старообрядцев передался местным жителям и особый дух ревностного трудолюбия. Таковое уж точно понадобится для кропотливой прорисовки всех этих растительных завитков! Но трудолюбие давало свои плоды и в сельском хозяйстве, о чем ярко свидетельствуют две громадные купеческие избы на въезде в Черевково. Когда-то их было три – по числу братьев Гусевых, занимавшихся разведением скота и экспортом мяса в конце XIX века, но одна уже сгорела, а две другие ветшают без капитального ремонта, который не по средствам нынешним квартирантам (часть квартир и вовсе пустует). Невероятные размеры, пышная барочная резьба по дереву, балконы и фигурная облицовка под кирпич дают представление о состояниях, накопленных братьями. Даже на фоне крепких северных пятистенков гусевские дома смотрятся настоящими гигантами. Один из них мне довелось увидеть изнутри: хозяйка квартиры любезно провела экскурсию. Лепнина на потолках, массивные двери с узорами, мощные печи – все это создает ощущение деревянного Петербурга. Даже спустя 130 лет и без капитальных ремонтов избы смотрятся так, будто они простоят еще столько же. Если снова чего не случится…

Как случилось в 1919 году, когда прямо перед гусевскими избами (к тому времени уже национализированными) была расстреляна толпа негодующих крестьян. Их трудолюбие обернулось нереалистичными нормами продразверстки, которые усугублялись близостью фронта борьбы с интервентами, отчего любые собрания недовольных трактовались как контрреволюционный мятеж – так и случилась эта расправа над безоружными, шедшими за справедливостью в Черевково. Конечно, расправлялась советская власть и с религиозным наследием. Достаточно вспомнить судьбу одного из монахов-старообрядцев:

Виталий (Сиухин Василий Кузьмич), монах.

1886 – родился в Московской губернии. Из крестьян. Проживал в д. Завал Черевковского р-на Архангельской обл. Принял монашеский постриг. Исполнял обязанности настоятеля старообрядческого монастыря Посад. Оказывал материальную помощь бедствующим крестьянам, ссыльному духовенству. Организовывал тайные богослужения.

1932, 5 апреля – арестован по обвинению в «контрреволюционной агитации».

1932, 29 июля – по постановлению особого совещания коллегии ОГПУ заключен в концлагерь на три года.

После освобождения проживал в с. Пасовская Кимрского р-на Калининской обл.

1937, 27 декабря – арестован за «контрреволюционную агитацию».

1937, 30 декабря – постановлением тройки УНКВД Калининской обл. приговорен к расстрелу.

1938, 5 января – расстрелян.

С другой стороны, на берега Северной Двины ссылались репрессированные жители Белоруссии, Украины, Прибалтийских стран и даже Польши. Переезжали и вольные рабочие для расширения лесозаготовок. Так постепенно менялся состав населения, и былой старообрядческо-крестьянский облик уступал место новым поселенцам.

Впрочем, вот мы и проехали над речкой Ухваж, выше по течению которой когда-то стоял один из главных подвинских старообрядческих скитов. Мы в Авнюгском – поселке с некогда крупнейшим на всю округу леспромхозом, владевшим 60-километровой узкоколейкой, уходившей в тайгу дальше, чем все старообрядцы. Несколько поворотов по песчаным улицам – и мы у «посадочной», в месте, откуда начинается одно из самых душевных железнодорожных путешествий.

– Ну, здравствуй, Миша, здравствуй. Как что у вас? – встречает со своей фирменной улыбкой Борис Петрович.