Могучая ширь буквально сваливается на ступившего за пределы котласского вокзала. Взгляд даже не успевает упасть на прикипевшие к грузному зданию лавочки с пирожками и пивом, маршрутки, идущие в немногочисленные окрестности, да бабушек с вареньем. Нет – отбрасывая житейские мелочи, ты шагаешь бодрым шагом по площади, мимо вознесенного на пьедестал паровоза к монументальному зданию речного вокзала.

Котлас! Смотрящий на слияние двух могучих рек севера: Вычегды и Северной Двины. Великий речной эпос, выросший из перевалочной базы в конце Пермь-Котласской железной дороги. Видевший мучительные военные годы и каторжный труд строителей, первые вагоны с воркутинским углем и мрачное здание Управления Печорской железной дороги, пересыльные лагеря и лесобиржи, пароходы до Архангельска и Сыктывкара. Вот она, могучая ширь Русского Севера, раскинувшаяся перед моими глазами!

Где-то на вершине этих патетических мыслей меня окликает пара котлашан – две девушки внушительной комплектации с компаньоном в коляске. Так я спускаюсь с небес на землю и оказываюсь в гуще культурных событий: ностальгического концерта в городском парке с бегающими перед сценой детьми. За добрую компанию котлашанки любезно просят две баклажки «Жигулевского»; им же будет изобиловать светская жизнь на вечерней платформе ж/д вокзала. Потом я просплю свою станцию и буду стучаться в соседний почтово-багажный поезд на богом забытой станции Панасюк, но все будет это уже так далеко от водной шири…

Столетиями вдоль Северной Двины (ширина ее поймы местами достигает нескольких километров) теплилась практически вся жизнь на протяжении 750 километров от Великого Устюга до Архангельска. В водораздельные леса углублялись разве что охотники да самые отчаянные монахи, ищущие абсолютного уединения. Только в советское время по их стопам потянулись лесозаготовители, а для их нужд нередко строились узкоколейки, подвозившие хлысты леса к пристаням на могучей реке. Крупные поселки связывало пароходное сообщение, а два берега – паромы или лодочные переправы. Но ближе к XXI веку судоходство почти сошло на нет: остались лишь паромы, незаменимые на огромном пространстве без мостов. Но и те нередко нащупывают дорогу через меняющееся русло методом проб и ошибок; однажды я простоял посреди Северной Двины добрых два часа, пока на помощь застрявшему парому не пришло лоцманское судно.

Шел по Двине на пароходе Василий Верещагин – рисовал и фотографировал деревянные церкви. Не отставал от него и Иван Билибин, чьи зарисовки северных храмов пропитаны узнаваемым сказочным шармом. Шел по Двине на пароходе Михаил Пришвин в поисках нетронутых рубками лесов и Берендеевой чащи. Шел по Двине и Игорь Грабарь – писал, замерял, работал. Ходили по Двине англичане, голландцы, великие тотемские мореплаватели и просто жители подвинских земель. Но нам уже не суждено идти по могучей реке, поэтому мы сядем в старый добрый пазик и поедем по дороге вдоль Северной Двины, изредка вылавливая ее из окна. Нечего скрывать и пункт назначения:

– Миша! Баньку мы натопили, котлеток нажарили, пирожки тоже будут. Ну, подвози своих.

– Да, Петрович, вот только к Борисову заедем и сразу к вам!

Борисов по пути к Борису Петровичу стал обязательным ритуалом – натурально духовная пища перед деревенским чревоугодием. Художник-космополит с судьбой, достойной голливудского фильма: сбежавший в иконописцы на Соловки, замеченный свитой из Академии художеств и пробившийся в звездный триумвират пейзажистов благодаря своим отчаянным экспедициям на Крайний Север, свет которого он передавал нежнейшими голубо-розовыми оттенками. Выставлявшийся в Париже, Лондоне, Нью-Йорке и побывавший на приеме у президента США, он вернулся в свой родной Красноборск, где выстроил гротескную избу с мастерской. Уже после революции он чертил в ней македонские планы магистральных железных дорог, пролегающих через весь север. Увы, преданный забвению в советские годы и так и оставшийся в когорте забытых колоссов своего времени.

Заходя в залу с огромным панорамным окном, выходящим на бескрайнюю долину Северной Двины, всей душой ощущаешь: дух Борисова комплементарен масштабу речной дали. Все эти шубы художника, глыбы льда на картинах и даже бревна дома-музея превращают местных жителей в былинных богатырей, а ремонт сломавшихся в лесу тепловозов – в подвиг, пусть и обыденный. И душа у богатырей простая, как композиции пейзажей Борисова: лед, вода, камни и нежно-апельсиновый закат над ними. Столько в этом чувствуется необъяснимой глубины…

Такая же простецкая глубина скрывается на другом берегу реки, куда идет тот самый вечно застревающий паром. В переплетении грунтовок в устье реки Уфтюги скрылась деревня Цивозерский Погост, в которой стоит, сутулясь, один из самых драматичных и пронзительных памятников деревянного зодчества Русского Севера. Уже на зарисовке начала XX века, сделанной Билибиным, колокольня церкви Флора и Лавра смотрится как вызов рафинированным столичным дворцам: неровные стены сруба, частокол торчащих из-под кровли зубьев и миниатюрный размер делают ее похожей на сколоченный наспех предмет деревенского быта. И все же – и рисунок Билибина, и уж тем более встреча с колокольней наяву заставляют замереть в трансцендентном изумлении. Вот, стало быть, эта неуклюжая малютка с крестом стоит здесь уже 350 лет; горели большие храмы, горела Москва, горела даже трава в деревне, а цивозерская колокольня по-прежнему передает духовную силу, которую когда-то заложили в нее и Бог, и неизвестные зодчие. Если и есть где-то пример духовного общения, дистиллированного от любых примесей земной интерпретации божественного, то его можно найти именно в Цивозере.

Шли по Двине пароходы с художниками. На них наверняка смотрел из своей мастерской художник Борисов. Все они талантливо передавали неуловимую харизму северной природы с вплетенной в нее аутентичной культурой местных народов. Но ни картины мастеров, ни личный опыт не разрешают загадки мистического притяжения Русского Севера. Он навсегда остается неугасающим очагом в укромных уголках души.

«Тихо двигается вода широкой величавой реки; глядя на ея движение, много и долго думается – так долго, что хоть уже за полночь и пора спать, не решаешься расстаться с палубой», – писал Верещагин во время своего похода по Северной Двине.