Многие авторы используют образ портала – перехода в новый мир, состояния, в котором герой переходит через какой-то символический порог. Нередко таким порталом становится и железная дорога: у Миядзаки девочка из «Унесенных ветром» делает шаг навстречу взрослению в рассекающем водную гладь поезде, а герои «Сталкера» Тарковского на дрезине попадают в Зону. Но даже если на другом конце портала нас ждет что-то полезное, у входа человеку свойственно чувствовать страх перед неизвестным.
Похожее ощущение мы испытали у начала Половинного тоннеля – самого длинного на Кругобайкалке (более 700 метров) и прямо, как стрела, прорезающего одноименный мыс. Несмотря на видимый вдали свет, непрекращающийся леденящий ветер из темного жерла отталкивал своей могильной безжизненностью. А есть ли что-то такое прекрасное на той стороне, чего мы еще не видели на этой? Здесь все-таки и платформы под звездами, и стенка подпорная – импортная, итальянская, и даже соль можно раздобыть у людей ученых. Помаявшись, мы все-таки сделали шаг под мрачный каменный свод и скрылись из виду на ближайшие пятнадцать минут.
Не сговариваясь, мы почти не останавливались, пока наконец перед глазами не предстала успокаивающая картина красочного вечера: низкий солнечный свет мягко ложился на стенку портала, подсвечивая рельефную каменную кладку; чуть поодаль маячила избушка у путей. Вскоре мы уже любовались умиротворенным пейзажем поселка Половинный, состоящего из россыпи домов на берегу залива в устье реки. Все эти избушки, огороды и лодки под кулисами вздымающегося кверху леса источали успокаивающую витальность, прямо противоположную ледяному ветру из жерла тоннеля. Чем больше дело клонилось к сумеркам, тем дальше хотелось от него держаться. С двух могучих мостов над рекой Половинной было видно, как зажигаются огоньки в поселке, а самые яркие звезды начинают отражаться в спокойной байкальской воде. В конце концов какие-то волшебные гномы включили фонарь над платформой, из-за чего темнота тоннельного жерла стала еще более зловещей. Как будто рельсы выныривали из ниоткуда. Сразу захотелось завернуться в спальник внутри палатки и забыться сном до следующих солнечных лучей. Но глубокой ночью снова предстояло свидание с Ним (тоннелем) и «Мотаней».
Тоннель Половинный
Человек особенно беззащитен в момент выхода из теплого спальника в темную и прохладную ночь, обильно проветриваемую морозным Половинным тоннелем. Не зря мы шутливо называли одним из подвигов Геракла пробуждение посреди зябкой ночи и выход из спальника в сторону тоннеля. Правда, Геракл туда, кажется, так и не пошел – в отличие от нас. Минималистичное ожидание поезда здесь очищено от любых примесей: только одинокий фонарь, домик с темным залом ожидания а-ля парилка в бане, и освещенный кусок пути. Появление «Мотани» в другом конце тоннеля знаменует еще более инфернальная картина: прожектор вырывается из абсолютного ниоткуда. Наконец – облегчение, теплый салон и полчаса пути с другими людьми до станции и поселка Маритуй, самого крупного на Кругобайкалке после порта Байкал. Я представлял его себе как райское сочетание исторического железнодорожного уюта с россыпью деревянных построек, подзаросшими путями и какой-никакой поселковой инфраструктурой. Предстояло лишь найти место для палаток.
Но уже при подъезде к станции нами овладели сомнения, а едва выйдя из поезда, мы резко рванули в обратную сторону – к восточной горловине. Мы бежали, одержимые идеей, даже не посмотрев ни на деревянный вокзал, ни на место для сна. Звезды и огни светофоров слились в одно пятно, сердце колотилось. Да что же это вздернуло нас? На соседнем пути стоял нескончаемый пассажирский состав – сказочные вагоны со столовым серебром и орлами на гербах. Мы жаждали аудиенции у локомотивной бригады, в самом начале состава, где пыхтящий тепловоз освещал прожектором ночной путь и утопал в зеленом свете светофора. Долго ли, коротко ли мы уже стоим на «кенгурятнике» – открытой площадке локомотива, овеянной романтическими легендами.
Позади раздается характерный рокот дизеля, и люксовый поезд со спящими иностранцами трогается в путь. Снова знакомое рыскание пучка света по путям и траве – будто кто-то ненароком уронил ключи и теперь ищет. Блуждающий огонек сопровождается акустикой тяжелого состава с грузным перестуком колес (сначала три глухих от тепловоза, а потом парочками – тележки вагонов), рычанием дизеля и писклявым скрипом на поворотах пути. Временами этот оркестр берет более драматичные ноты, когда поезд проезжает тоннель. Тогда втрое усиленный скрип играет свою партию под аккомпанемент ровного гула, заполняющего все пространство под сводом. Фонари торжественно высвечивают мрачную каменную кладку, перенося нас в один из уровней игры «Принц Персии» (да-да, той самой, с факелами и проваливающимся полом).
Вновь выезжая на берег, замечаешь первые нежнейшие отголоски еще даже не рассвета, но его долгой прелюдии. Постепенно визуальное ощущение пространства становится все отчетливее, и уже можно легко различать зеленую полосу разнотравья и темно-синюю гладь Байкала. Прохладный ветер не затихает, и теперь в нем угадываются ноты густой и влажной прохлады от мостов над падями. Но всегда можно вернуться в теплый уют кабины, где машинист нальет приторно-сладкого, но ласково согревающего чая из термоса. Здесь своя световая композиция; взгляд притягивает нежно подсвеченная панель управления с россыпью тумблеров и уверенно лежащая на контроллере рука. «Приелся ли вам такой вид?» – спрашиваю у бригады. Привыкли, конечно, но все равно красиво, и каждый раз Байкал встречает по-новому. Даже сейчас – с каждой минутой светлеет, берег извилист, ни один вид не похож на предыдущий. Мы проезжаем знакомые места: Половинную и ее тоннель, панорамную кривую в Шумихе и сказочное Уланово. Все вокруг погружено в предрассветный сон, освещенный лишь созвездиями аккуратных огоньков.
…Мы преодолевали квест Кругобайкалки в одном направлении и ждали новых открытий в Маритуе, но случайная встреча отбросила нас назад, в самое начало, – к уже знакомому берегу Ангары и Байкала в порт Байкал. Наш фешенебельный состав с тепловозом во главе медленно и торжественно ползет по одному из путей станции к вокзалу. Еще час-другой, и проснутся дорогие пассажиры, зазвенят столовые приборы, в окнах покажутся любопытствующие лица. Они увидят все тот же деревянный вокзал, портовый беспорядок и случайных прохожих, идущих к парому или к почте. Может быть, таким они и запомнят Байкал – с завтраком на рельсах неведомой станции. Кто-то наверняка не будет вдаваться в детали и подумает, что Circumbaikal railway и правда опоясывает все озеро и поезд этот долгий путь проделал за ночь… Так и я думал в детстве, сидя на теплом сиденье старой доброй «Татры» в Москве. А вдруг трамвай тоже объезжает весь Байкал, пока я еду до дома?
Рассвет
Не успев толком осознать себя в порту Байкал, мы уже ехали обратно к Маритую на другом поезде. Такая вот Кругобайкалка – никогда не знаешь, где окажешься в конце дня. Мы снова миновали хорошо знакомые места и проехали Маритуй без остановки, сделав ее у знаменитого комплекса Киркирей–3. Говорят, здесь замкнули Транссибирскую магистраль, сам министр приезжал, а неугомонный ручей Киркирей отвели от тоннеля по специальному желобу. Вот он, парадокс человеческой культуры: тысячи рабочих в засаленных одеждах корпят над пирамидами, дворцами и тоннелями, вырастающими из грязи и холодного камня, а через много лет на том же месте появляется беседка на берегу озера и беззаботные туристы останавливаются на мгновение, чтобы глянуть на камни – и уехать дальше, в совсем другой мир, без взрывных работ и борьбы с камнепадами.
Поезд оставляет нас на бывшей станции Шарыжалгай, где железная дорога проходит едва ли не по территории пионерского лагеря. Чуть поодаль лежит настоящий поселок Шаражалгай, занявший сочную долину речки Малая Крутая Губа. Первооткрыватели могли бы и не сдерживаться и дать этой Губе еще больше эпитетов – скажем, Малая Крутая Извилистая Губа. Термин «губа» обозначает глубоко вдающийся в сушу залив моря или озера, куда впадает река. И если какая-нибудь Обская губа тянется на десятки километров, то Малая Крутая Губа едва читается на карте – зато хотя бы название придает ей вес.
Но настоящий губной шарм открывается уже в самой долине ручья, где среди белого ковра цветущих зонтичных ютится пара деревенских домов все той же типовой архитектуры времен постройки железной дороги и окружающая их пастораль: невысокий частокол из кривых березовых стволов, ровно сложенные поленницы и гордо стоящая на постаменте из рельс железнодорожная тележка, служащая, видимо, для перекатки домашних пирогов на базу отдыха. Картину дополняет традиционный приземистый сарай-остановка и щедро пропитанный дегтем столб с расписанием в две строки: туда и обратно. На этом уютном пятачке нам повстречались две счастливые собаки, щурящиеся на дневном солнце. Шаражалгай охвачен абсолютной благодатью, и волей-неволей задерживаешься здесь на мгновение-другое. Я бы переименовал это место: Малая Крутая Губа – Широкая Душа. Впрочем, и лежащая по соседству Большая Крутая Губа тоже впечатляет своей душевностью. Железная дорога здесь элегантно пересекает речку по изогнутому каменному мосту, упирающемуся в грузный склон безымянного мыса. Здесь мы и заночуем.
Шаражалгай
На следующий день, по дороге от Крутых Губ к мысу Хабартуй, ловишь себя на мысли, что уже давно видны покрытые дымкой очертания противоположного берега. Более того, все отчетливее слышен шум от проходящих по настоящему Транссибу поездов. Вдруг магия бескрайнего Байкала растворяется, уступая место динамичным пастельным пейзажам. Еще большее удивление вызывает осознание того, что ты уже не один: и впереди, и сзади маячат силуэты таких же походников, приехавших на уик-энд из Иркутска. Монашеское уединение Хвойной уступило место проходной тропе. Наконец, третье открытие: нависающие над путями скалы становятся все отвеснее и оголеннее, напоминая настоящие склоны гор. Неудивительно, что всю столетнюю историю Кругобайкалка страдала от обвалов. Так эту борьбу со стихией в 1909 году описывал иркутский журналист И. И. Попов:
На станции Байкал кто-то обратил мое внимание на хребет над станцией. Громадная часть хребта сползла и прилепилась к горе. Широкая трещина белого известняка отделяла этот оползень от основного грунта… Поезд тронулся… многие крестились, особенно когда полил дождь. В нашем воображении рисовались обвалы, оползни, летящие с хребта камни. Местами мы действительно слышали, как в крышу нашего вагона среди падающих потоков воды ударялись твердые предметы… На душе было неспокойно у всех пассажиров. «Это камни», – говорили пассажиры, уже проезжавшие по этому пути. – «В прошлый раз один камень пробил крышу вагона…»
Впереди нас ждет целая плеяда защитных сооружений у мыса Хабартуй; на этом участке путь почти повсеместно скрыт от стихий под камнем и бетоном. Галереи, подпорные стенки, откосы и тоннели – здесь собраны почти все виды искусственных сооружений, встречающиеся на Кругобайкалке. Местами линия просто ныряет в подножие массивных скал, чтобы вынырнуть уже в совсем другом пейзаже.
Вскоре железная дорога пересечет тоннелем мыс Большая Упорная Губа (определенно, губа эта и вправду самая большая и самая упорная) и придет в еще один уютный поселок – без автомобилей и супермаркетов, зато с музеем Рерихов и изогнутыми мостами-виадуками. Сверху каждое обитаемое место на КБЖД кажется сказочной поляной, обступаемой лесом и скалами. В Старой Ангасолке к пейзажу добавляется еще и часовня да лодочные гаражи с уходящими под воду рельсами. Здесь есть магазин – он открыт и богат простыми жизненными радостями, столь ценными после нескольких дней походного аскетизма.
Поставив палатки у берега озера, мы разожгли скромный костерок и долго провожали закат, играющий разными оттенками: апельсиновые сменялись пурпурными, а те – предсумеречной темной синевой. Напротив все так же скрывался за дымной вуалью южный берег, из-за которого выкатилась на небо луна. Вся эта магическая акварель с лунной дорожкой стала напоминать картины Рериха, музей которого был у нас за спиной. Давно догорел костер, стало зябко и сумеречно, но мы все никак не хотели отпускать необъятную байкальскую ночь.